"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

— Прекрасные дилетанты, — выдохнул Суслик. — Идиоты. Клинические. Игорь — само ваше существование говорит о ваших коллегах больше, чем должно знать СБ. А уж когда выяснится, что вы — часть новой глобальной организации и что террористы срослись-таки с христианами, пойдет такая охота на ведьм, что время бостонского восстания сразу же начнет выглядеть вполне прилично.
— Но насчет моего существования вы уже в курсе. Аз есмь, так уж исторически сложилось. Организацию в Ёбурге тоже вскрыли. А католиков вы и так не перестаете травить. И ничего мы не срослись, сколько-то там народу обратилось и все дела.
— Я уже в курсе. Благодаря вам. До сегодняшнего дня я не был уверен, что вы человек. Теперь эту информацию из меня можно вынуть. И вы чудовищно как-то неграмотны. Этим просто придется заняться. Это чудо, что вы до сих пор сами не сгорели и не спалили все вокруг. Вы ведь действительно не понимаете. Локальная герилья вроде ирландской — проблема, но не более того. «Подземка», «крестовая дорога», террористическое подполье — удобные средства отвода пара. Массовое интернациональное движение с религиозной идеологией… Я даже представить себе не могу масштаб реакции — особенно если вы правы.
Брови Игоря поползли вверх.
— Так вы что — не… не видите?
— Не вижу чего?
— Что я человек, ёлки-палки! Вы же должны видеть. Глаза чуть в сторону — видно, как человек светится. Вы, например — почти никак, бледно-серый. Любой варк, который меня видит, видит человека. С какими-то остаточными проблесками синего в спектре, как будто я когда-то получил поцелуй. Ему не надо будет вынимать информацию из вас, он это рассмотрит невооруженным глазом! У вас тоже должно получаться… по идее…
Та-ак… обмен информацией пошел в другую сторону. Значит, подумал Суслик, я еще мертвее, чем я думал. Ходит покойничек по кругу, ищет покойничек мертвее себя…
— Я ничего не вижу и, кажется, никогда не видел. Во всяком случае, я этого не помню. Но вот меня самого, прежде чем заключить, что я именно человек, потрошили довольно долго — и очень при этом нервничали. Так что, видимо, друг Горацио, далеко не все можно увидеть глазами. И учтите, вы были в бегах с самого начала, «классического» образования вы не получали — как, впрочем, и я сам — так что я бы не стал столь решительно полагаться на ощущения.
— Они меня еще ни разу не подвели. Эй, откровенность за откровенность, вы не забыли? Кто вас крестил в варки? И кто совершил над вами экзорцизм? Какой у вас… стаж?
— Тридцать два часа. Или меньше. Кто меня крестил, я не знаю — даже не «не помню», а именно не знаю. Я давал согласие в совершенно сумеречном состоянии и мне потом говорили, что они опасались, что причастие не подействует вовсе. — Суслик вытащил сигарету. — Вы не возражаете? Хотите? Они болгарские и довольно крепкие. Пожалуйста. Да, оно, однако, подействовало — и даже чересчур. Обычно перестроение организма занимает не менее суток, а я — по их словам — встал через восемь часов. И был совершенно адекватен. Так что меня прогнали через батарею тестов, убедились, что все в порядке, и отправили охотиться. Тут даже у них провал — они меня почти сразу потеряли. А обнаружился я часов через шестнадцать на выходе из одного из тоннелей сообщения, с совершенно неприличным количеством свинца в организме. Охрана после штурма была в несколько взвинченном состоянии и открыла огонь, в общем, в белый свет. Даже не на шум, а просто на шевеление теней — а там были я и Рут Гинзбург, заведующая кафедрой прикладной математики из Беркли. Она умерла, а я нет. По логике, экзорцизм должна была провести она — больше, как бы, некому, но я этого не помню. Я пришел в себя уже в лаборатории.
Они разделили дым и воспоминания.
— Тогда вы могли просто не научиться видеть. Времени не хватило, а потом из вас это вышибло. Когда оно вылетает — остается здоровенная дырка, куда уходит… ну просто все. В снах что-нибудь возвращается?
— Я не вижу снов. Никогда не видел. Даже в детстве. Так что мне трудно судить. Кстати, я после стрельбы очень долго спал — несколько суток.
 
— Со снами — это я вас только поздравить могу. Мне подсознание устраивает прогулку в ад регулярно, с каждым полнолунием. А спать после серьезного ранения — это нормально. Восстановление требует всех ресурсов организма, ни на что другое сил уже не остается. А как у вас насчет Жажды? — заглавная буква прочитывалась даже на слух.
— Жажды крови? Я ее не испытываю. Совсем.
— Никогда? — Игорь присвистнул. — Не скажу, что вам повезло, но… Как такое может быть? Или из вас вышибло все разом, или… — он прищурился. — Вы так и не попробовали крови.
Суслик пожал плечами.
— А насколько это составляет сложность для вас и вашей команды? Эксцесс в «Морене» — случай из ряда вон или типичный?
— Был бы типичный — меня бы давно перевели на горизонтальное положение. Нет, я в «Морене» просто здорово разозлился… Уж больно народец там был поганый. В другой раз буду умнее.
— Интересно, каково жить с такой проблемой среди людей.
— Вообразите себе завязавшего героинового наркомана, который видит, как тонны героина бегают по улицам, — Игорь хохотнул. — Это зависимость, такая же, как и все остальные. Пока все бэ-мэ хорошо — не хочется. Но когда эмоции зашкаливают, возникают и трудности с самоконтролем. Как у всех бывших алкоголиков и наркоманов…
Тут у одного из них запиликал комм. Суслик привычно протянул руку к своему поясу — мелодия показалась знакомой…
И, еще не донеся руки до цели, понял, что, во-первых, пиликает у Игоря, а во-вторых — что простенький мотив гулким эхом, словно под сводами подземелья, отдается у него в голове. Где-то там, глубоко под наносами информации и завалами впечатлений, что-то заворочалось, хрустя артрозными суставами; развернулось, потянулось всеми своими нелепыми телесами — и шутя выломало ту дверь, в которую он безуспешно стучался одиннадцать лет.
За дверью был холодный бетонный лабиринт…
— Да куда ж я его пихнул… — Игорь шарил по многочисленным карманам. Наконец нашел, достал, раскрыл и поднял.
Потом посмотрел на Суслика и рассеянно ответил невидимому собеседнику:
— В Караганде.
Закрыл комм хлопком о бедро, и схватил Суслика обеими руками за плечи — как раз вовремя, вестибулярный аппарат у того отказал почти начисто.
«Труба» сразу же снова запиликала, проиграла мелодию полностью, и пошла на второй круг, пока Игорь («Андрей, что с вами? Андрей, отзовитесь, скажите хоть что-нибудь!») тащил собеседника к ближайшей скамейке. Суслика крупно трясло. Воспоминание взорвалось в голове так ярко, что он почти переживал его снова, а реальность, напротив, провалилась куда-то на задний план. Соединяла их лишь тоненькая ниточка звука, сплетенного в мелодию:
 
 
A-shi-ra l’A-do-nai ki ga-oh ga-ah
 
A-shi-ra l’A-do-nai ki ga-oh ga-ah
 
Mi-cha-mo-cha ba-elim Аdonai
 
Mi-cha-mo-cha ne-dar-ba-ko-desh
 
 
Он не мог даже попросить Игоря выключить сигнал — горло свело. Упав на скамейку, сумел наконец прохрипеть:
— Да ответьте же, наконец, это же ваши, — и провалился в черный коридор, который ему — он это знал — придется снова пройти до конца…
…О комнате, залитой светом ртутных рамп, он помнил, и о том, что там с ним творили — тоже.
Помнил и бетонный лабиринт под Цитаделью. Не помнил, что было — между. Какие-то обрывки снов, каждый из которых был смертью сам по себе… И даже не пытался вспоминать. Тут все было ясно. Он видел в темноте как на свету. Его тело пульсировало неведомой прежде энергией, а в груди зияла сосущая пустота, наполнить которую можно было только одним — человеческой жизнью, выпитой из разодранного горла.
Он пробовал сопротивляться. Честно. Кажется, несколько часов. Но сама способность к сопротивлению была уже подорвана до полной невосстановимости. Когда нет точки опоры — не сдвинуть даже себя, не то, что землю.