"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

И он пошел вперед, ловя в сыром воздухе, как пес, запах человека.
Еще он помнил песню, неуместную здесь, как в чумных бараках Хайфы. Впрочем, если верить легендам, пели и там.
Искусственная пещера, как гигантское ухо, ловила тихий, не поставленный, но приятный женский голос:
 
 
Ashira l'Adonai ki gaoh, gaoh
 
Ashira l'Adonai ki gaoh, gaoh
 
Mi cha mo cha baelim Adonai…
 
 
Он почувствовал беспокойство. Страх. Ее беспокойство и страх. Ей было одиноко и жутко среди всего этого бетона. И вместе с тем — от нее исходила некая угроза. Какая опасность может быть от жертвы? От человека? Женщины?
 
 
Nachitha v`chas-d`cha am zu galata
 
Nachitha v`chas-d`cha am zu galata
 
Ashira, ashira, ashira!
 
 
Он был не один в себе. Он разрывался натрое. Частью, которая еще осталась от человека, он сопротивлялся. Я не трону ее. Не трону. Ни за что…
Частью, которая никогда не была человеком, он боялся и ненавидел. Убить. Разорвать. Не пить. Не трогать. Но убить. Чтоб не было. Чтоб не смела. Как она смеет? Как Он смеет? Уйди! Не лезь! Не твое! Что тебе до нас?
А частью, которая была отныне новым существом, новой тварью на извращенный лад — он не боялся и не жалел, а только Жаждал. И Жажда победила все остальное.
Соединенные усилия того, что осталось от человека и того, что никогда не было человеком, затормозили и замедлили то, что стало варком. Это его спасло и погубило. По разным причинам — но двое из трех не хотели трогать эту женщину. Они так боролись, что он выдал себя стоном, хотя подошел к ней совершенно бесшумно.
Она развернулась, и то, что никогда не было человеком, завизжало беззвучно от того, как резко и сильно вспыхнуло ее бело-золотое пламя.
А то, что было человеком, узнало ее, и губы сами прошептали:
— Рут…
Она тоже узнала его.
— Энди? Боже мой, что они с вами сделали!
То, что было человеком, сохранило слабую способность удивляться. Откуда ей знать, ведь на теле новой твари не осталось ни единого следа. Эта шкура зарастала мгновенно. И ведь здесь темно, темно для человека — хоть глаз выколи!
То, что никогда не было человеком, завопило: идиот! она видит меня!
И это была правда. Брови женщины сдвинулись, белое пламя, которое согревало человека (он больше не стремился убежать, чтобы не причинять ей вреда — она не нуждалась в его жалкой защите, она была непостижимо сильнее и его, и тех, ненавистных других, она была для него источником спасения, а не наоборот!) — стало бичом чистого гнева.
— Б'шем Адонай Иешуа ха-Машияху, — твердо и сильно сказала она, и человеку показалось, что сейчас от этого голоса рухнут своды. — Таазов ат хабен адам хазэ!
Он видел древние записи ядерного взрыва: нестерпимо яркий свет сжигает и испаряет дерево, камень, плоть… А потом приходит ударная волна и превращает в пыль то, что осталось. Сейчас произошло что-то вроде такого взрыва. Сначала ее любовь — которая стала одновременно и гневом, вот так вот это бывает — сожгла и испарила то, что никогда не было человеком. А потом удар прошел через изнемогающую от Жажды тварь и переломал ей все кости.
Человек этого просто не выдержал — он упал, треснулся головой о бетон и вырубился надолго.
Очнулся он, лежа головой на коленях Рут Гинзбург и чувствуя ее руки у себя на лбу. И понял, что теперь — его очередь спасать.
Они шли темными коридорами, Рут держала его за пояс. На первой же развилке Эндрю понял, в каком именно месте охотничьего лабиринта они находятся. Этот вариант — через лабиринт — рассматривался при планировании штурма как запасной, и те схемы, что им удалось добыть, Кессель вызубрил наизусть.
Он четко и сжато объяснял ей, как и почему здесь оказались она и он, и еще несколько десятков других. Он просил прощения за то, что втравил ее, случайно.
— Ах, Энди, — сказала она таким голосом, что он снова ощутил себя студентом. Она была почти на двадцать лет старше. — Энди, вам совершенно не за что извиняться. Человек должен восставать против этого, любым способом, какой знает. Не вы отдали людей в руки врагов нашего рода и не вам извиняться передо мной за то, что я здесь. А за то, что случилось, лучше благодарить Бога, а не извиняться. Я вот иду и потихоньку благодарю — Он же спас и меня, и вас.
 
— Это еще неизвестно.
Она засмеялась.
— Энди, мы уже спасены. Вы не стали тем, кем они хотели, я — вашей жертвой. Это главное. Все остальное… мне пятьдесят два. Это достаточно много, чтобы понять: есть вещи и страшнее смерти. Я верую в вечную жизнь, что они мне могут сделать? Только вернуть в те руки, из которых я вышла.
Он опасливо оглянулся — нет, ничего похожего на отчаяние. Рут шагала, держа в одной руке край его одежды, в другой — туфли (скрежет каблуков по бетону ее раздражал), почти без труда поддерживая темп, взятый длинноногим Кесселем, и на лице было то же выражение, с каким она поднималась на кафедру для доклада. Эндрю нервничал гораздо сильнее. Ее рука была как система переливания крови, по которой в него входило живое тепло, отдаваемое щедро и добровольно. Разомкни эту систему — и он умрет.
— Спойте еще, Рут, — попросил он. — Нам долго идти. Спойте еще ту песню. Это охотничий лабиринт, здесь системы наблюдения только на входах и выходах.
— Many nights we prayed, — послушно начала она, — with no proof anyone could hear
 
 
In our hearts a hopeful song, we barely understood
 
Now we are not afraid, although we know there's much to fear
 
We were moving mountains long before we knew we could…
 
 
— А я думал, она вся на иврите, — сказал Кессель, когда песня закончилась.
— Нет, нет… Это очень старая церковная песня. Я ее помню с детства и очень люблю.
— Если бы все люди были похожи на вас, — бухнул Энди, — они бы никогда не победили.
— Что вы, Эндрю, — женщина засмеялась. — Я обычная грешница. Я много раз бывала и слабой, и самовлюбленной, и трусила, и лгала… Вот видели бы вы мою бабушку… Она вообще не сказала ни слова лжи. Никогда.
— Я так долго был знаком с вами, Рут… — и оказывается, совсем не знал.
— Если мы выберемся, Энди, я познакомлю вас со своими внуками. Малыши потеряли отца, и я боюсь, им мало кто может сейчас объяснить, что значит быть мужчиной…
Если мы выберемся, нам обоим придется держаться от своей родни как можно дальше, — он промолчал, чтобы не огорчать женщину. О своем он старался не думать вовсе.
Они почти пришли. Воздух стал теплее и ощутимо суше.
— В конце этого коридора поворот, а за ним — еще один коридор, который ведет наружу. Я сниму охрану. Поцелуйте меня на счастье, Рут.
Она приподнялась на цыпочки, пальцами взяла его за виски и, пригнув его голову к себе, поцеловала в лоб и в обе щеки, а потом на мгновение прижалась лицом к лицу — и отстранилась.
— Вы надеетесь выжить, Энди?
— Во мне кое-что сохранилось от варка, я проверил. Ночное зрение, скорость реакций… Если там, на посту, меньше пяти человек — у меня очень хорошие шансы.
— Я буду молиться за вас.
На посту было четверо. Через три минуты Энди вернулся за Рут, протянул ей инфракрасные очки и пайцзу.
— Идите за мной. Дальше — автоматическая пулеметная турель, но она не сработает, если носить вот это. Не смотрите по сторонам.
Но она посмотрела.
Они прошли мимо пулеметной турели, выбрались на темно-серый предутренний свет и успели вдохнуть воздуха, пахнущего мокрым асфальтом.
Был еще один пост — на втором ярусе. Кессель о нем ничего не знал, не мог знать, потому что этот пост наскоро организовали после штурма. Пулеметная точка за мешками с песком.
Энди успел толкнуть Рут на землю и прикрыть собой. Это было достаточно бессмысленным подвигом: пули калибра 0.223 прошили обоих, разбросав как кегли. Туфли Рут отлетели в сторону. Зачем-то он подобрал их, подползая к ней, и поставил у ее ног — а потом сделал еще одно усилие и положил голову ей на колени. Эндрю Кессель умер. Из восьмидневной летаргии встал Суслик.