Кортни. 1-13 (СИ)

«Вероятно, она… – подумал Шаса и поправил себя: – Несомненно, она самая прекрасная девочка в мире».
Изабелла неожиданно остановилась и опять сделала унылое лицо.
– О папа! – горестно воскликнула она.
– Что еще?
Шаса откинулся во вращающемся кресле, пряча улыбку.
– Пэтти и Ленора будут в новых платьях, а я приду, как старомодная деревенщина.
– Старомодная деревенщина! Ну, этого нельзя допустить!
Изабелла бросилась к нему.
– Значит, я получу новое платье, папочка, дорогой?
Она снова обхватила его за шею. Их идиллию прервал шум автомобильного мотора на подъездной дороге.
– Приехала мамочка! – Изабелла спрыгнула с колен Шасы, схватила его за руку и потащила к окну. – Мы ведь можем сказать ей про вечеринку и новое платье, правда, папочка?
Новый «шевроле» с высокими хвостовыми плавниками и большой хромированной решеткой радиатора подъехал к передним ступенькам, и из него вышел новый шофер. Внушительный мужчина, высокий и широкоплечий, в серой ливрее, в кепи с кожаным верхом. Он открыл заднюю дверцу, и вышла Тара. Проходя мимо шофера, она потрепала его по руке – типичное для Тары обращение со слугами, которое всегда раздражало Шасу.
Тара поднялась по ступенькам и исчезла из поля зрения Шасы, а шофер снова сел за руль и поехал к гаражу. Проезжая мимо окон кабинета, он посмотрел наверх. Его лицо наполовину затенял козырек кепи, но в очертаниях его челюстей и в том, как сидела голова на мощной шее, было что-то смутно знакомое.
Шаса нахмурился, пытаясь вспомнить, но воспоминание было старое или ложное, и тут у него за спиной Изабелла своим особым, медовым голосом сказала:
– Мамочка, мы с папой хотим сказать тебе что-то, – и Шаса отвернулся от окна, готовясь встретить привычные обвинения Тары в том, что у него есть любимчики, и он им потакает.
* * *
Тайная дверь в парламентский кабинет Шасы решила проблему, над которой они бились все недели с возвращения Мозеса Гамы в Кейптаун.
Зайти в здание парламента Мозесу, одетому в ливрею шофера и несущему коробки с обувью и шляпами из самых дорогих магазинов, было легко. Он просто прошел за Тарой мимо дежурных у входа. Никакой системы безопасности, никакой регистрации на входе, никаких пропусков не было. Любой незнакомец мог попросить разрешения пройти на галерею для посетителей, а уж жена одного из влиятельных министров заслуживала почтительного приветствия, и Тара постаралась познакомиться со всеми дежурными. Иногда она задерживалась, чтобы спросить о больном ребенке, и ее солнечная внешность и снисходительность вскоре сделали ее любимицей рядовых охранников.
Она не всегда брала с собой Мозеса, только тогда, когда им не грозило столкновение с Шасой, но приводила его достаточно часто, чтобы приучить охрану к его присутствию и праву находиться здесь. Добравшись до кабинета Шасы, Тара приказывала Мозесу занести пакеты в кабинет, а сама задерживалась в приемной, поболтать с секретаршей. Потом, когда Мозес с пустыми руками выходил из кабинета, она небрежно отпускала его.
– Спасибо, Стивен. Ступай вниз. Машина мне понадобится в одиннадцать. Подъедешь ко входу и жди меня.
Мозес шел вниз по главной лестнице, почтительно уступая дорогу служителям, депутатам и министрам; однажды он даже разминулся с премьер-министром, и ему пришлось опустить глаза, чтобы Фервурд не прочел в них ненависть. Его охватило странное ощущение нереальности: рядом, протяни руку – и коснешься, был человек, который повинен в несчастьях его народа и один олицетворет все силы неправедного угнетения. Человек, который возвел расовую дискриминацию в статус квазирелигиозной философии.
Спускаясь по лестнице, Мозес обнаружил, что дрожит, но прошел привратников, не взглянув на них, и дежурный в будке едва поднял голову от газеты. Для планов Мозеса было жизненно важна возможность покидать здание парламента без сопровождения, и постоянные приходы и уходы обеспечивали ее. Для привратников он был почти невидимкой.
Однако они еще не решили проблему доступа в собственно кабинет Шасы. Мозес мог пробыть там достаточно долго, чтобы положить пакеты, но не мог рисковать и задерживаться, особенно не мог находиться в кабинете за закрытой дверью, неважно, с Тарой или один. Триша, секретарша Шасы, была бдительна, внимательна и одержимо предана Шасе; как все Шасины работницы, она была, мягко говоря, чуточку влюблена в него.
 
И вот, когда в отчаянии они уже подумывали о том, чтобы предоставить последние приготовления одной Таре, потайной ход в кабинет стал настоящим благословением.
– Боже! Как все просто, а мы-то переживали! – с облегчением рассмеялась Тара, и когда в следующий раз Шаса отправился с инспекцией на шахту Х’ани, взяв с собой, как обычно, Гарри, они с Мозесом поехали в парламент, проверить, все ли готово.
После того как Мозес оставил пакеты в кабинете, Тара в присутствии Триши отослала его.
– Машина мне понадобится много позже, Стивен, у меня в столовой ланч с отцом.
Когда он вышел, закрыв за собой внешнюю дверь, Тара снова повернулась к Трише:
– Мне нужно написать несколько писем. Воспользуюсь кабинетом мужа. Пожалуйста, проследите, чтобы мне не мешали.
Триша колебалась; она знала, что Шаса не любит, когда используют его стол, и тревожится за содержимое ящиков, но не могла придумать, как помешать Таре. Пока секретарша колебалась, Тара вошла в кабинет, закрыла дверь и решительно повернула ключ в замке. Таким образом был создан еще один прецедент.
Снаружи легонько постучали. Таре потребовалось несколько секунд, чтобы обнаружить внутренний замок, замаскированный под выключатель. Она приоткрыла дверь в стене, и Мозес проскользнул в нее. Замок защелкнулся, и Тара опять затаила дыхание. Потом нетерпеливо повернулась к Мозесу.
– Обе двери заперты, – прошептала она и обняла его. – О Мозес, Мозес, как долго!
Хотя теперь они много времени проводили вместе, моменты полного одиночества были редки и драгоценны, и Тара прижалась к нему.
– Не сейчас, – прошептал он. – Нас ждет работа.
Она неохотно разомкнула объятия и выпустила его. Мозес сначала подошел к окну и, стоя сбоку от него, задернул занавеску, чтобы его нельзя было увидеть снаружи, включил настольную лампу, снял форменную куртку, повесил ее на спинку Шасиного кресла и только после этого направился к алтарю-сундуку. Он остановился перед ним, напомнив Таре молящегося: голова склонена, руки набожно стиснуты перед грудью. Затем Мозес выпрямился и снял с крышки тяжелую бронзовую скульптуру работы Ван Воува. Отнес ее на другой конец комнаты и поставил на Шасин стол. Вернулся и осторожно поднял крышку, поморщившись, когда заскрипели старинные петли.
Сундук был наполовину занят излишками с книжных полок Шасы. Груды переплетенных экземпляров «Хансарда»  [281], старые газеты и документы. Неожиданное препятствие вызвало у Мозеса досаду.
– Помоги, – прошептал он, и вдвоем они принялись разгружать сундук.
– Складывай все в прежнем порядке, – предупредил Мозес, передавая ей груды публикаций. – Надо все оставить точно как было.
Сундук был таким глубоким, что в конце концов Мозесу оказалось проще забраться в него и передавать Таре остатки содержимого. Теперь весь ковер был завален стопками бумаг, но сундук опустел.
– Давай инструменты, – приказал Мозес.
Инструменты лежали в одном из пакетов, которые Мозес принес из машины. Тара передала ему их.
– Только не шуми, – попросила она.
Сундук был достаточно велик, чтобы полностью скрыть его. Тара подошла к двери и прислушалась. Успокоительно стучала машинка Триши. Тара вернулась к сундуку и заглянула внутрь.
Мозес, стоя на коленях, отверткой работал над днищем. Винты были подлинно древними, их взяли из другой старинной мебели, чтобы они не казались новейшим дополнением. Доски днища тоже были старинные, дубовые, и только внимательное изучение подсказало бы специалисту, что они – более позднее добавление. Вывернув винты, Мозес снял стенную панель и открыл углубление под ней. Оно было плотно набито холщовыми тряпками, и Мозес стал осторожно доставать их и класть в пакет из-под инструментов.