Кортни. 1-13 (СИ)

Шон бросил сумку в кузов пикапа, а Шаса сел за руль. Он мог бы перелететь через границу и направиться в Салсбери или Лоренцо-Маркеш, но он хотел, чтобы Шон прочувствовал, что такое изгнание. Пусть пересечет границу пешком, это символично и пойдет ему на пользу. Он проехал последние несколько миль по сухому горячему бушу к мосту через реку Лимпопо. Шон рядом на сиденье держал руки в карманах, а ногу положил на приборную доску.
– Я думал, – приятным небрежным тоном начал он, – о том, чем мне теперь заняться, и решил поступить в одну из компаний, организующих сафари в Родезии, Кении или Мозамбике. После обучения я оформлю собственную лицензию. Это источник больших денег – и лучшая в мире жизнь. Только представь: охотиться каждый день!
Шаса хотел оставаться чужим и строгим, и до сих пор ему удавалось почти ничего не говорить с самого Кейптауна, но сейчас полное отсутствие раскаяния и жизнерадостный взгляд Шона на будущее заставили его отказаться от добрых намерений.
– Судя по тому, что я слышал, ты и неделю не проживешь без женщины! – рявкнул он, и Шон улыбнулся.
– Не волнуйся обо мне, папа. Тут джиг-джиг хоть ложкой ешь – это ведь часть забавы: старые и богатые клиенты будут привозить с собой дочерей и молодых жен…
– Боже, Шон, ты совершенно безнравствен.
– Могу я считать это комплиментом, сэр?
– Твои планы получить собственную лицензию и образовать свою компанию по организации сафари – где ты возьмешь для этого деньги?
Шон искренне удивился.
– Ты один из богатейших людей Африки. Только подумай: бесплатная охота, когда только захочешь, папа. Это будет частью нашей сделки.
Вопреки своим намерениям Шаса столкнулся с искушением. Он и сам подумывал заняться коммерческой стороной сафари, и его оценки свидетельствовали, что Шон прав. В том, чтобы продавать африканскую глубинку и ее дикую природу, крылось настоящее состояние. До сих пор его останавливало только то, что он не мог найти достойного доверия человека, который мог бы управлять компанией сафари.
«Черт побери… – оборвал он свои размышления. – Я породил дьяволенка. Он способен продолжать попытки надуть судью, выносящего ему смертный приговор».
Он чувствовал, как гнев постепенно нехотя уступает место восхищению, но сказал мрачно:
– Ты, по-видимому, не понимаешь, Шон. Здесь нашей общей дороге конец.
В этот миг они выехали на вершину подъема. Перед ними лежала река Лимпопо, но вопреки утверждениям мистера Редьярда Киплинга она была не мутно-зеленая и не грязная, а на ее берегах не росло ни одного хинного дерева. Сейчас стоял сухой сезон, и течение реки в полмили шириной превратилось в тонкий ручеек посреди сухого русла. Длинный, низкий бетонный мост уходил на север, пересекая оранжевые пески и островки тростника.
Они молча покатили по мосту. Шаса остановил машину у шлагбаума. Пограничный пост представлял собой небольшое квадратное здание с крышей из гофрированного железа. Шаса не глушил мотор. Шон вышел, взял из кузова сумку, подошел к переднему бамперу и остановился у открытого окна Шасы.
– Нет, папа. – Он склонился к окну. – Мы с тобой никогда не дойдем до конца дороги. Для этого я, твоя часть, слишком сильно тебя люблю. Ты единственный человек, которого я любил.
Шаса разглядывал его лицо в поисках малейших признаков неискренности и, не найдя их, порывисто обнял сына. Он не хотел это делать, больше того, был полон решимости не делать этого, но сейчас сунул руку в карман пиджака и достал толстую пачку банкнот и писем, которые заготовил заранее, вопреки решению отпустить Шона без единого пенни.
– Вот несколько фунтов, чтобы облегчить тебе переправу, – хрипло сказал он. – И три рекомендательных письма людям в Салсбери, которые могут тебе помочь.
Шон беззаботно сунул все это в карман и взял сумку.
– Спасибо, папа. Я этого не заслуживаю…
– Конечно нет, – согласился Шаса. – Не заслуживаешь – не воображай слишком много. Больше ничего не будет. Все кончено, Шон. Это первая и единственная часть моего наследства тебе.
Как всегда, улыбка Шона была настоящим чудом. И Шаса, несмотря на все доказательства, усомнился в том, что его сын такой плохой.
 
– Я напишу, папа. Вот увидишь: однажды мы над этим посмеемся – тогда мы снова будем вместе.
Шон с сумкой в руке миновал шлагбаум. Когда он исчез в помещении таможни, Шасу охватило глубочайшее ощущение тщеты. Неужели после всех лет любви и заботы все кончится так?
* * *
Шасу забавляла легкость, с которой Изабелла избавилась от своего детского произношения. Через две недели после поступления в Растенбергскую женскую школу она выглядела и говорила, как настоящая маленькая леди. Очевидно, детская речь не действовала на учителей и других учениц.
И только выпрашивая что-нибудь у отца, она по-прежнему надувала губы и сюсюкала, как ребенок. Сейчас она сидела на ручке кресла и гладила серебряный завиток волос над ухом Шасы.
– У меня самый красивый в мире папочка, – ворковала она, и действительно, серебряный локон по контрасту с остальными густыми темными волосами и загорелая, почти без морщин кожа лица подчеркивали красоту Шасы. – У меня самый добрый и самый любящий в мире папочка.
– А у меня самая хитрая на свете доченька, – сказал он, и Изабелла радостно рассмеялась. От этого звука его сердце сжалось. Ее дыхание у его лица пахло молоком и было сладким, как у новорожденного котенка, но он собрал свою разваливающуюся оборону. – Доченька, которой всего четырнадцать…
– Пятнадцать, – поправила она.
– Четырнадцать с половиной, – возразил он.
– Почти пятнадцать, – настаивала она.
– Дочь, которой еще нет пятнадцати и которая слишком дорога мне, чтобы разрешить ей в десять вечера где-то гулять.
– Мой большой, ласковый, ворчливый медведь, – зашептала Изабелла ему на ухо и, прижимаясь мягкой щекой к щеке отца, одновременно прижалась к нему грудью.
У Тары всегда была большая красивая грудь, и Шаса все еще находил ее очень привлекательной. Изабелла унаследовала от матери эту особенность. За последние несколько месяцев Шаса с гордостью и интересом следил за феноменальным ростом ее груди. Теперь она, упругая и теплая, прижималась к его руке.
– Там будут мальчики? – спросил он, и Изабелла почувствовала, что в его защите появилась первая брешь.
– О, мальчики меня не интересуют.
И она закрыла глаза на случай, если за эту ложь ее убьет молнией. В последнее время Изабелла могла думать только о мальчиках, они ей даже снились, и ее интерес к их анатомии был таким напряженным, что Майкл и Гарри запретили ей заходить в их комнаты, когда они переодевались. Их слишком смущало то, как откровенно и зачарованно сестра их разглядывает.
– Как ты туда доберешься и когда вернешься? Ты ведь не думаешь, что мама будет ждать тебя до полуночи? А я вечером буду в Йохбурге, – спросил Шаса, и Изабелла открыла глаза.
– Меня может отвезти и привезти назад Стивен.
– Стивен? – резко спросил Шаса.
– Мамин новый шофер. Он очень хороший и совершенно надежный – так говорит мама.
Шаса не знал, что Тара взяла шофера. Обычно она водила сама, но ее страшный старый «паккард» наконец испустил дух, когда она была в Сунди, и Шаса настоял, чтобы она купила новый «шевроле»-универсал. Очевидно, вместе с ним появился и шофер. Ей следовало посоветоваться с ним – но за последние годы они все больше отдаляются друг от друга и редко говорят о домашних делах.
– Нет, – решительно сказал он, – я не разрешаю тебе ездить одной по вечерам.
– Я буду со Стивеном, – взмолилась Изабелла, но он не обращал внимания на ее протесты. Он ничего не знает о Стивене, только что он мужчина и черный.
– Вот что я скажу. Если принесешь письменное обещание от кого-нибудь из родителей – с кем я знаком, – что тебя заберут и потом привезут обратно до полуночи, что ж, тогда можешь идти.
– О папочка, папочка! – Дочь осыпала лицо Шасы влажными поцелуями, потом соскочила с его колен и исполнила в кабинете победный танец. Ноги под широкой юбкой у нее были длинные, стройные, а попка аккуратная, маленькая, в кружевных панталонах.