Маньчжурия, 1918. Особый отряд (СИ)

— Это не метафоры, увы! Вы читали записку Акинтиевского?
— Да.
— Мы на краю экономической пропасти, страна на пороге голода. Это означает буйство самых низменных инстинктов, наступит царство жестокости и принуждения, а большевики будут делать свою ставку именно на это — они стремятся к этому, это их метод и одновременно — цель! 
— Знаете, Виктор Антонович, по существу я с вами согласен и возразить здесь нечего, однако вы слишком демонизируете большевиков.
— Вот как? Хм.
— Комиссары любят выпускать истеричные прокламации, но в практических делах они уже показали себя полнейшими профанами и уничтожили систему государственного управления. Их падение — вопрос нескольких недель, — с уверенностью заявил Евсеев.
— Это если оценивать с точки зрения нормальной логики. Однако они создают новую государственную систему на обломках старой, создают новую армию, и на данный момент под их контролем более четырех пятых территории республики, и нет никаких признаков их краха.
— Комиссары ничего не смогут противопоставить ни немцам, ни союзникам.
— Они противопоставят террор государственной машины и будут выжимать все соки из народа и остатков экономики, — возразил Виктор. — Немцы и союзники заняты друг другом. Большевики укрепляют свою власть.
— Виктор Антонович, но как политические аферисты, каторжники и прохиндеи создадут эту государственную машину? — усмехнулся Евсеев.
Виктор хотел ответить, но они уже выехали на площадь. В глаза сразу бросались многочисленные офицеры как в парадной, так и в обычной форме, стоящие около здания вокзала.
  
Глава 11
 
Водитель остановился в метрах в семидесяти правее от лестницы центрального входа, рядом с несколькими другими машинами. Виктор и секретарь вышли и немного постояли, оглядывая стоящих в оцеплении офицеров, которые перекрыли подходы к вокзалу и заворачивали обратно немногих желающих попасть в само здание.
На лестничной площадке парень увидел полковника Орлова, генерала Плешкова и небольшую группу офицеров в парадной форме.
— Уже почти всё готово, — кивнул он Евсееву.
Они прошли сквозь оцепление и вскоре поднялись по ступенькам.
— Здравия желаю, господин генерал! — вытянулся и откозырял Виктор генералу от кавалерии Плешкову, солидному и вельможному на вид человеку с холёной бородой и усами.
— А, здравствуйте, штабс-капитан, — недовольно ответил Плешков — он разговаривал с рядом стоящими офицерами из своего штаба, держа в руке фуражку.
Виктор понял причину его недовольства — в штабе генерала все его подчинённые именовали «высокопревосходительством», кроме того, по факту Колчак вместо него станет фигурой номер один в городе.
«Кстати, насколько я помню, в белых армиях потом восстановили дореволюционное обращение к офицерам и генералам со стороны нижних чинов, все эти „благородия“ и „превосходительства“ — с таким махровым проявлением сословности ничего хорошего не выйдет, надо идти в русле буржуазно-демократической политики февральской революции и оставить обращение „господин“ в отношении офицеров и генералитета — это отвечает традициям и убирает сословные перегородки, да и высшие офицеры должны помнить уроки революции. Не говоря о том, что у красных на данный момент вообще убрали и „господ“ и самих офицеров как класс, что очень льстит широким солдатским массам. Нужна здоровая политика центризма — без большевистского радикального популизма, но и без старорежимных полуфеодальных крайностей. Кадеты, а может даже быть — правые эсеры или меньшевики-оборонцы, где-то в этом спектре придётся искать политические рецепты учреждения нового государства, у них программы подходящие и множество интеллигенции в рядах. Вопрос, появятся ли у меня возможности для полномасштабного социологического анализа всего происходящего? Для этого нужен колоссальный массив данных по составу и структуре населения, и взять его сейчас толком негде, и не до этого».
— Здравия желаю, господин полковник! — подошёл Виктор к Орлову.
— Добрый день, Виктор Антонович! — откозырял в ответ полковник и протянул руку, потом поздоровался с Евсеевым.
 
Откуда-то недалеко раздалась музыка — играл явно не очень слаженный оркестр.
— На репетиции времени особо не было, — кивнул в сторону звука Орлов, — будем играть «Коль славен» и «Гром», когда вице-адмирал выйдет из вагона.
«Н-да, музычка ещё та выйдет с таким исполнением. Проще было бы патефон поставить на табуретку».
— А почетный караул? — полюбопытствовал Виктор.
— Уже стоят на перроне, два взвода на подбор, там же и оркестр, и борзописцы! — усмехнулся Орлов.
Виктор достал портсигар и предложил по сигарете Евсееву и Орлову. Закурили, наблюдая, как на площади неспешно ходят люди, ветер несёт пыль, а торговцы и менялы кричат, зазывая клиентов.
— Вечером у нас в консульстве состоится раут в честь господина Колчака, — сказал Евсеев. — Неизвестно только, когда закончится мероприятие акционеров в здании управления дороги.
— Главное, чтобы как надо закончилось. Завтра у нас в ресторане тоже будет торжественный приём по поводу назначения вице-адмирала на должность, если таковое сегодня случится, — усмехнулся Орлов. — Приглашаю вас, господа!
— Отличная новость, господин полковник, — покивал Евсеев. — Сейчас очень важно продемонстрировать общее единство.
— И чтобы об этом подробно и много написали в газетах, — добавил Виктор.
— А, газетчики... — поморщился Орлов. — Бесполезные и надоедливые проходимцы. На перроне их человек пятнадцать отираются, с тремя фотографами.
«Хм, очевидно, что он их не любит и совершенно недооценивает фактор публичности, что и неудивительно для военного», — отметил для себя парень.
— Это очень хорошо — нужна публичность и открытая позиция, городская общественность должна узнавать новости от нас, а не из большевистских листовок, — убеждённо заявил Виктор. — Большевики сильны пропагандой. Газетчиков надо прикармливать.
— Возможно, вы и правы, — взмахнул рукой Орлов, — но меня это мало волнует — хватает другой работы.
«Вот и плохо — общественность надо кормить своими новостями и смыслами, иначе противники или конкуренты накормят её своими», — вздохнул Виктор.
Минут через пятнадцать генерал Плешков со своими сопровождающими, полковник Орлов с несколькими своими, а за ними Иволгин и Евсеев, вошли в задние вокзала и переместились на перрон — поезд ожидался уже скоро.
«Хорошо стоят, молодцы», — почетный караул Виктору понравился, а вот оркестр из двенадцати человек с трубами, барабаном и тромбонами его не впечатлил.
Они с Евсеевым стали в стороне от дверей, недалеко от репортеров, которые тоже курили в тени вокзала.
— Сергей Андреевич, касательно ответа на ваш вопрос...
— На какой? — немного удивился секретарь.
— О каторжниках и создании государственной машины, — при этих словах Виктора тот вскинул бровь и покивал. — Так вот — в высшем руководстве большевиков реальных каторжников мало, а если и есть, то они подконтрольны их партийной верхушке и в любой момент могут заменены на подобный же сброд. Кроме того, далеко не все эти каторжники — такой уж сброд, там полно идейных фанатиков-революционеров с академическим образованием. Однако важно другое — большевиков поддерживает часть генералитета и чиновничества, несмотря на весь их показной радикализм по отношению к старому правящему классу...
— Да ну что вы, Виктор Антонович! — пораженно перебил его Евсеев.
«Как бы ему попроще объяснить, не вдаваясь в известные мне глубины?» — на секунду задумался парень.
— Вспомните, сколько у нас было перед войной германофилов? Вот сейчас они в блоке с большевиками, а царский генерал Скоропадский на немецких штыках сидит в Киеве гетманом украинской державы, — решил он выразиться поярче. — Посмотрите на подписи выпускаемых Совнаркомом постановлений и декретов — фигурирует там такой себе господин Бонч-Бруевич, родной брат которого — генерал-майор и командующий Северным фронтом, — развёл ладони Виктор.