Подземелье Иркаллы (СИ)

Дважды повторять не пришлось. Оседлав коней своих, соединенный отряд нодримцев, атийцев, саардцев и кеосский отряд нырнули в узкий коридор, который был открыт Акме, и умчались наверх, дорушив лестницу, в новой и куда более яркой надежде рассчитывая найти другой путь.
  
Глава 15. Песни Иркаллы ​
 
По всей Иркалле разливала Акме своё неугасимое торжество. Вокруг бесновались ветра, повизгивали голоса, горы приглушенно гудели, рождая звуки из глубин земель, огненных, недосягаемых.
Акме позабыла о страхах и горестях. Горделиво, величественно, радостно восседала она на своей Одалис, передавая ей силу и настроение. Лошадь весело гарцевала, повинуясь малейшему движению своей хозяйки.
«Если это и моя обитель, — думалось целительнице, — пусть же в ней моим друзьям всегда будут рады!»
Вскоре путешественники отыскали большую пещеру со множеством сияющих ручьев, которые узкой лентой серебрились во тьме, приветствуя отряд прохладой и чистотой. Кони были рассёдланы, дозорные расставлены, разведчики отправлены исследовать ближайшие проходы да пещеры. Треск костров и аромат готовящейся еды наполнил зал, а путники, посадив Акме и Лорена на возвышение, приготовились внимать, задавать вопросы и тоже участвовать в разговоре.
Целитель был бледен и не мог отвести от сестры глаз, не мог отпустить руки её. Акме, за которой он ухаживал и приглядывал всю жизнь, воспитывал, оберегал, будто сокровище, которую он потерял, казалось, навсегда, нашла его. Она улыбалась и смеялась. Блеск глаз, их задор, это была она, но появилась в ней некая властность и уверенность. От прежней робости не осталось и следа.
По обыкновению своему, благоразумно молчаливая и ледяная, нынче она говорила, громко, отчётливо, голос играл уверенными переливами низких нот. Голова держалась куда выше, плечи не были сжаты, они были свободны и расслаблены. Мрачность в глазах её придавала ей царственный, неприступный вид. Не любившая волосы свои распускать в присутствии мужчин, она, казалось, более не намеревалась стеснять их лентой, и они каскадом чёрных алмазов струились по прямой спине.
В ней чувствовалась непоколебимая внутренняя сила, которую не хотелось испытывать. Но появилось и отчуждение. Глаза её более не были столь же беззаботны, как ранее, они покрылись темной печальной пеленой. Лоб чаще хмурился, губы, привыкшие растягиваться в веселой улыбке, чаще сжимались в скорбную линию.
Руки ее стали холодны, расцарапаны, от сухости на коже появились трещинки. Запястья были замотаны черными тонкими платками, и Лорен решил, что на них были раны, которые она не желала показывать. Сестра исхудала, под глазами залегли беспокойные тени.
Акме рассказала, что случилось с ней, но начала лишь с того, когда мирославцы привезли ее в Верну, где она некоторое время набиралась сил.
— Когда демоны явились в Верне, я не могла более ждать, и Мирослав любезно предложил нам с Гаральдом свою помощь, — сказала Акме.
Мирослав отвёл глаза, насупились саардцы, а кеосский отряд, не поверив Акме, смерил мирославцев враждебным взглядом.
Лорен тоже принялся за рассказ. Ему пришлось поведать обо всем, начиная с нападения коцитцев, и ран Элая. Рассказ целителя перехватил Хельс, когда пришлось коснуться повествования о погоне. Опустив страшные подробности Коцита, он обратился к Куру и, откашливаясь, хмурясь, поведал о столбе и о сожженной женщине, не смея поднять на Акме глаз.
— Никого живого, — говорил он. — Мертвое царство. Растерзанные, распотрошенные…
— Да, Гаральд говорил… — прошептала Акме.
Она оцепенело слушала, мрачнела, уходя в страшные воспоминания. Изуродованные лица, запах крови, нечистот, людских страданий, оборванная грязная Августа, окровавленный Сатаро, медведь, играющий с отрубленной головой пленника.
Хельс замолчал. Акме сидела с широко распахнутыми глазами, сильно сжав брови, голова опустилась, а ко лбу прижалась ладонь. Страшные голоса Иркаллы налетели, вонзились в неё, пробуждая то, что она силилась забыть, пряча воспоминания во тьме души.
 
— Акме?.. — в крайней тревоге выдохнул Лорен, коснувшись её плеча.
— То была Фая… — ответила Акме, взяв себя в руки и обратив к путникам глаза. — Девушка отказалась покориться им, и её лишили глаз, языка… лица… она была не способна выносить здоровых детей, посему её привязали к столбу, перерезали горло и сожгли… Пленных женщин в Коците жалуют мало… — пещера погрузилась в страшное молчание, и Акме горько усмехнулась: — Когда я вышла из Кура, я не знала, что и думать, живы ли вы или нет, я уже оставила надежду… но мне повстречался зараколахонский отряд, в Верну пришёл Гаральд, и в Кунабулу я отправилась с новыми силами, а после встретила Его Высочество Густаво.
Она с грустной нежностью оглядела Лорена, находя в нем занятные перемены. Он более не был отчужденно холоден и робок, как в начале их похода. Взгляд открыт, спина пряма, громким ясным голосом переговаривался он со своими спутниками, и тон его был не вежлив, а, скорее, по-теплому грубоват. Ей нравилась эта перемена. Она означала, что ему удалось найти общий язык со всеми, особенно с Плио, которая не могла и минуты продержаться без того, чтобы не взглянуть на него с неприкрытым обожанием.
Вдруг беседы их прервал холодный, громкий, хриплый, насмешливый голос Сатаро. Ласково, почти любовно, вычищая свой ужасающий кистень, он проговорил, негромко, но угрожающе:
— Я свыкся со странностями нашей барышни, свыкся с переменами в её настроении, с ненасытностью её огня, мне более ничто уже не кажется странным, но из всего того, что с нами приключилось, я не могу понять лишь одного. Вы радуетесь ей. Но я был там, с нею, и видел все: как на алтаре в агонии корчились и кричали люди, коцитцы бесновались, а она, — он небрежно махнул в сторону Акме, — стояла в одиночестве, привязанная к столбу, с избитым порезанным лицом, отбитыми ребрами, готовясь к смерти. Перед нею с отрубленными конечностями людскими забавлялся натравленный на нее медведь, — на пещеру опустилась молчание. — Поблизости не было ни целителя, ни атийца, — он с неприязнью поглядел на бледного как полотно Гаральда, — ни белокурого принца, — мирославцы загоготали.
— Сатаро! — оборвала его Акме.
— А ну замолчи! — рыкнул тот на неё. — Даже если бы ты не была обязана мне жизнью или обладала мощью всех Богов света, даже тогда я не позволил бы тебе говорить со мной в подобном тоне…
— На нас напали коцитцы, — воскликнул Элай Андриган. — Мы отбивались, я был ранен, со мною они потеряли много времени…
— И ты не перебивай меня, юнец!.. — тотчас зловеще пробормотал Сатаро, указывая на него кистенем, страшно гремя цепью.
Авдий положил руку на плечо полнхольдцу, призывая его к молчанию. Ягер решил подлить масла в огонь, перебив Сатаро и сказав:
— В куровской заварушке мы упустили её. Оказавшись на свободе, она так резво испепеляла чертей, разрезала коцитские глотки, что наши молодчики предпочли держаться от неё в стороне. Мы нашли её лишь через пару дней, трясущуюся от лихорадки, с раненым ребенком на руках, с еле живым Сатаро.
Акме вздохнула:
— Вы преувеличиваете…
— Вспомни, как Цесперий дни и ночи выхаживал тебя, — воскликнул Сатаро. — Не твой брат, целитель! Твоих дорогих друзей вовсе не было в Куре.
Поднялся шум. Возмущенный кеосский отряд зарычал и поднялся одной волной. Зараколахонцы в долгу не остались. Никто из них еще не хватался за оружие, но ветры напряженно забурлили.
Мирослав переводил беспокойный взгляд со своих подданных на кеоссцев и обратно, не желая встревать в спор, который мог кончиться потасовкой и жестоким подавлением со стороны многочисленных нодримцев и атийцев, извечных врагов Зараколахона, но он и не мог отказаться от своих ближайших помощников. Цере сдерживал своих, а Авдий Веррес своих, но это едва ли могло подействовать на них умиротворяюще.
— Каковы доказательства ваши в том, что вы были в Куре? — заносчиво восклицал Ягер, хотя все осознавали, что все это было лишь поводом для того, чтобы напомнить всем о старой вражде Зараколахона со всем миром.