Ферма трупов

Раны у мертвых, разумеется, не заживают. Их можно лишь скрыть — высокими кружевными воротничками и умело уложенными волосами. С толстым слоем грима, нанесенного в похоронном бюро, и широким швом, идущим вдоль всего туловища, Эмили походила на брошенную жестокой хозяйкой тряпичную куклу, с которой сорвали красивое платьице. Под монотонный стук капель, падавших из крана в железную раковину, мы с Дженреттом удалили плесень, грим и телесного цвета пасту, с помощью которой замаскировали пулевое отверстие в затылке и срезанную убийцей кожу на бедрах, плечах и верхней части груди. Потом мы вынули из-под век супинаторы и разрезали швы. От невыносимого запаха, исходившего из грудной полости, немедленно заслезились глаза и потекло из носа. Мы извлекли обсыпанные бальзамировочным порошком внутренние органы и промыли их под струей воды. Осмотрев шею, я не нашла ничего, о чем не было бы упомянуто в отчете моего коллеги. Я попыталась разжать челюсти, вставив между зубами длинный тонкий шпатель.
— Не поддается, — раздраженно сказала я. — Придется иссекать жевательные мышцы. Я хотела взглянуть на язык в анатомической позиции, прежде чем исследовать его через заднюю поверхность глотки, но теперь не знаю — получится ли.
Дженретт вставил новое лезвие в скальпель.
— Что именно нас интересует?
— Нужно убедиться, что язык не прикушен.
Несколько минут спустя выяснилось, что мое предположение было верным.
— Вот след, прямо на кончике, — показала я. — Можете снять размеры?
— Одна восьмая на четверть дюйма.
— И глубина ранки тоже около четверти дюйма. Похоже, это произошло несколько раз, как вы считаете?
— Думаю, все выглядит именно так.
— Таким образом, можно сделать вывод, что перед смертью она билась в конвульсиях.
— Их причиной вполне могло стать огнестрельное ранение в голову, — заметил он, доставая камеру.
— Могло, но почему тогда мозг не показывает ни малейших признаков того, что какое-то время после выстрела она еще агонизировала?
— Видимо, этот вопрос так и остается открытым.
— Да, — согласилась я, — ясности пока не прибавилось.
Мы перевернули тело, и я сосредоточилась на исследовании примечательной отметки — главного, на что была направлена сегодняшняя наша мрачная работа. Тем временем прибывший судебный фотограф установил свое оборудование, и мы, проработав почти до вечера и перебрав самые разнообразные насадки и фильтры, отсняли несколько катушек пленки — цветной, черно-белой, высококонтрастной и чувствительной к инфракрасным и ультрафиолетовым лучам.
После этого я достала из своего медицинского чемоданчика полдюжины черных колец, сделанных из акрилонитрилбутадиенсгирола — проще говоря, того пластика, из которого обычно изготавливают водопроводные и канализационные трубы. Раз в год-два знакомый судебный дантист ленточной пилой нарезал для меня кольца высотой три восьмых дюйма и отшлифовывал до гладкости. К счастью, к подобному трюку приходилось прибегать не часто — все-таки не каждый день снимаешь с тела жертвы следы укусов или что-то подобное.
Остановившись на трехдюймовом в диаметре кольце, я с помощью ручного механического пресса выдавила с каждой стороны номер дела и метки позиционирования. Кожа натягивается на такое кольцо, как холст на раму, а для того, чтобы сохранить точное анатомическое положение отметины на левой ягодице Эмили во время и после операции, нужно было надежно его закрепить.
— У вас есть суперклей? — спросила я Дженретта.
— Конечно. — Он протянул мне тюбик.
— Будьте добры, снимайте все этапы, — обратилась я к фотографу, худощавому японцу, ни секунды не стоявшему на месте.
Расположив кольцо поверх отметины, я посадила его на клей, дополнительно зафиксировав с помощью шовного материала. Затем я иссекла скальпелем ткани вокруг и вместе с кольцом поместила в формалин. Все это время я не переставала размышлять, чем же может оказаться это пятно — почти круглой формы, неравномерно окрашенное в какой-то странный буроватый цвет. Создавалось впечатление, что пятно представляет собой оттиск какого-то предмета, но какого именно, выяснить так и не удалось, сколько бы моментальных снимков мы ни сделали и с каких бы ракурсов их ни рассматривали.
 
О пакете, обернутом в белую бумагу, мы вспомнили только после ухода фотографа, уже позвонив в похоронное бюро и сообщив, что тело можно забирать.
— А что делать со свертком? — спросил Дженретт.
— Надо посмотреть, что внутри.
Доктор расстелил на каталке чистые сухие полотенца и положил сверток на них. Под бумагой, которую он аккуратно разрезал скальпелем, оказалась потрепанная коробка из-под женских мокасин шестого размера, обмотанная в несколько слоев скотчем. Разрезав и его, Дженретт снял крышку.
— О Господи! — прошептал он, оторопело уставившись на то, что кому-то пришло в голову положить в гроб вместе с телом маленькой девочки.
Внутри, завернутый в два герметичных пакета для замораживания, лежал мертвый котенок, на вид никак не старше нескольких месяцев. Я вынула из коробки твердый, как доска, трупик с выступающими тонкими ребрышками. Это была кошечка, черная с белыми лапками, без ошейника. Я отнесла ее в рентгенолабораторию, и снимки, выложенные на короб с подсветкой, ясно указали причину смерти.
— Сломаны шейные позвонки, — произнесла я, и по коже у меня пробежали мурашки.
Дженретт, нахмурившись, подошел взглянуть.
— Вот здесь позвоночник как будто смещен в поперечном направлении. — Он показал согнутым пальцем. — Странно. Вряд ли такое могло случиться, если ее сбила машина.
— Никакой машины не было, — отозвалась я. — Ей свернули голову — на девяносто градусов по часовой.
Я вернулась в мотель почти в семь вечера. Марино, лежа в своем номере, поедал чизбургер. На одной кровати валялись пистолет, бумажник и ключи от машины, на другой — он сам. Носки и ботинки он, похоже, скинул, не прибегая к помощи рук. Догадаться, что он и сам прибыл совсем недавно, не составило труда. Я решительно подошла к телевизору и выключила его.
— Поехали, — сказала я. — Есть работа.
Люциас Рэй клялся и божился, что пакет в гроб Эмили положила сама Дениза Стайнер, и он, конечно, подумал, что под оберткой любимая кукла или какая-нибудь другая игрушка девочки.
— Когда же это было? — спросил Марино, когда мы скорым шагом шли по парковке мотеля.
— Прямо перед похоронами, — ответила я. — Ключи от машины у тебя с собой?
— Да.
— Тогда тебе и вести.
У меня страшно болела голова — наверное, надышалась формалином на голодный желудок, да и отсутствие сна сказывалось.
— От Бентона что-нибудь было? — небрежно спросила я.
— У тебя там куча сообщений на столе.
— Я прошла сразу в твой номер. А откуда ты знаешь про сообщения?
— Портье пытался их мне всучить. Он с чего-то взял, что из нас двоих врач — я.
— С чего-то — с того, что ты мужчина. — Я потерла виски.
— Заметь — еще и белый к тому же.
— Марино, я же знаю, что ты не расист, так что такие шуточки ни к чему.
— Как тебе моя тачка?
Его новым автомобилем оказался каштановый «шевроле-каприс» со всей необходимой комплектацией — мигалкой, радио, телефоном и полицейской рацией. Машина была оснащена даже камерой, а внутри поблескивал нержавеющей сталью помповый семизарядный винчестер двенадцатого калибра — такая модель стоит на вооружении во флоте и ФБР.
— Боже ты мой, — недоверчиво произнесла я, садясь в машину. — С каких пор в Блэк-Маунтин, штат Северная Каролина, понадобилось оружие для усмирения беспорядков?
— С тех самых. — Он завел двигатель.
— Ты что, специально все это заказывал?
— Нет.
— Тогда, может, объяснишь, как так получилось, что местный полицейский участок из десяти человек экипирован лучше, чем подразделения наркополиции?
— Может, потому что здесь люди действительно понимают, что значит тесное взаимодействие с полицией? У них возникла серьезная проблема, вот местные предприниматели, да и просто сознательные граждане, все, что угодно, готовы предоставить — машины, телефоны, оружие. Мне в участке сказали, что сегодня звонила какая-то старушка, интересовалась, не пожелают ли федеральные агенты, которые прибыли в город, отобедать у нее в воскресенье.