Память, Скорбь и Тёрн

Небо над головой стало темно-синим, как кувшин Ликимейи. Несколько ситхи внесли светящиеся шары и поставили их на деревянные подставки вдоль стен; освещенные снизу, ветви фруктовых деревьев отливали золотом.
— Я пойду с вами в Наглимунд, Джирики, — сказал он наконец. Краобан присмотрит за народом Эрнисадарка и с тем же успехом присмотрит за Мегвин и Инавен, вдовой Лута, решил он. Старый рыцарь поможет восстановить разрушенное — это дело прекрасно подойдет старику. — И возьму с собой столько бойцов, сколько смогу уговорить.
— Спасибо, граф Эолейр. Мир меняется, но некоторые вещи остаются постоянными. Сердца эрнистири относятся к ним.
Ликимейя поставила кувшин, вытерла пальцы о сапоги, оставив широкий серый след, — и встала.
С раскрашенным лицом она выглядела еще более чуждой и отдаленной, чем обычно.
— Значит, решено, — сказала она. — На третье утро, начиная с сегодняшнего дня, мы поедем в Уджин-э-д’а сикунаи. — В свете хрустальных шаров ее глаза искрились.
Эолейр не мог долго выдерживать ее взгляда, но и не в состоянии был справиться со своим любопытством.
— Прошу прощения, госпожа, — сказал он. — Надеюсь, что вы не сочтете меня невежливым. Могу я спросить, чем вы покрываете лицо?
— Пеплом, траурным пеплом. — Она издала низкий горловой звук, который мог быть вздохом или раздраженным фырканьем. — Вам, смертному, не понять этого, но я все-таки скажу. Мы идем войной на хикедайя.
После короткой паузы, в течение которой Эолейр пытался понять, что она имела в виду, подал голос Джирики:
— Ситхи и норны одной крови, граф Эолейр. Теперь мы будем сражаться с ними. — Он поднял руку и сделал странный жест, словно погасил невидимую свечу. — Мы вынуждены убивать членов своей семьи.
Бóльшую часть обратного пути Мегвин молчала. Только когда из темноты возникли косые крыши Таига, она заговорила:
— Я иду с тобой. Я пойду, чтобы увидеть, как воюют боги.
Он резко покачал головой:
— Вы останетесь здесь с Краобаном и остальными.
— Если ты силой оставишь меня здесь, я убегу и пойду следом за вами. — Ее голос был спокойным и уверенным. — В конце концов, чего вы боитесь, граф Эолейр? Я же не могу умереть дважды. — Она засмеялась.
Эолейр понял, что спорить бессмысленно. Он уже готов был потерять терпение, как вдруг новая мысль пришла ему в голову.
Целительница сказала, что она сама должна найти путь назад. Может быть, это часть его?
Но опасность слишком велика. Нечего и думать о том, чтобы позволить ей так рисковать. Он не мог помешать ей бежать и следовать за ними, если ее заставят остаться, — безумная или нет, но во всем Эрнисадарке не было никого вполовину такого упрямого, как дочь Лута. Боги, что за проклятие? Нет ничего удивительного, что он уже стал тосковать по суровой простоте битвы.
— Мы поговорим об этом позже, — сказал он. — Я устал, Мегвин.
— Никто не должен уставать здесь. — В ее голосе слышалась слабая нотка торжества. — Я беспокоюсь о вас, Эолейр.
Саймон выбрал открытое, незащищенное место у внешней стены Сесуадры. Сегодня было солнечно, хотя ветер оказался достаточно сильным для того, чтобы оба, он и Мириамель, надели плащи.
— Я принес вина. — Саймон вынул из мешка мех и две чашки. — Сангфугол сказал, что оно хорошее, — я думаю, пирруинское. — Он нервно засмеялся. — Почему считается, что в каком-то месте вино лучше, чем в другом? Виноград везде виноград.
Мириамель улыбнулась. Она казалась усталой, под зелеными глазами легли глубокие тени.
— Не знаю. Может быть, его по-разному выращивают?
— На самом деле все это не имеет значения. — Саймон аккуратно направил струю вина из меха сперва в одну чашку, потом в другую. — Я даже до сих пор не уверен, что мне оно по-настоящему нравится, — Рейчел никогда не позволила бы мне пить. Она называла вино «кровью дьявола».
— Главная горничная? — Мириамель поморщилась. — Препротивная женщина!
Саймон протянул ей чашку.
— Так и я думал. У нее действительно был характер. Но сейчас мне кажется, что она делала для меня все, что могла. Ей нелегко приходилось. — Он поднял чашу и пригубил вино. — Интересно, где она сейчас? В Хейхолте? Надеюсь, у нее все хорошо. Хотел бы я, чтобы никто не причинил ей вреда. — Он улыбнулся — подумать только, что он испытывает такие чувства к Дракону, — потом поднял глаза. — Ой, ведь я уже выпил немного. Разве нам не надо сказать что-нибудь — произнести тост?
 
Мириамель торжественно подняла чашку:
— С днем рождения, Саймон.
— Вас также, принцесса Мириамель.
Некоторое время они сидели молча и потягивали вино. Ветер сгибал траву, расплющивая ее в самых причудливых изменчивых узорах, словно огромный невидимый зверь беспокойно перекатывался с места на место во сне.
— Завтра начинается рэнд, — сказал он. — Но я думаю, Джошуа уже решил, что он хочет делать.
— Он пойдет в Наббан. — В ее голосе была тихая горечь.
— Что в этом плохого? — Саймон потянулся за ее опустевшей чашкой. — Начало как начало.
— Неверное начало. — Она следила за его рукой, когда он брал чашку. От ее пристального взгляда Саймон почувствовал себя неловко. — Прости меня, Саймон, но я очень несчастна из-за… разных вещей. Самых разных.
— Я выслушал бы вас, если бы вы захотели, принцесса. Я всегда был неплохим слушателем.
— Не называй меня принцессой. — Она помолчала, а когда снова заговорила, тон ее звучал гораздо мягче. — Пожалуйста, Саймон, хоть ты не делай этого! Мы были друзьями, когда ты не знал, кто я на самом деле. Мне сейчас очень нужен друг.
— Конечно… Мириамель. — Он набрал в грудь воздуха. — А разве сейчас мы не друзья?
— Я не это имела в виду. — Принцесса вздохнула. — Это все та же проблема, что и с решением Джошуа. Я не согласна с ним. Мне кажется, мы должны двинуться прямо на Эркинланд. Это не такая война, как те, в которых сражался мой дед, — она много хуже… много темнее. Я боюсь, что мы можем опоздать, если сначала отправимся покорять Наббан.
— Куда опоздать?
— Я не знаю. Такое у меня ощущение, но я ничем не могу доказать, что права. Это никуда не годится, а они делают вид, что слушают меня только потому, что я принцесса — дочь Верховного короля. А потом они все вместе ищут вежливый способ отказать мне. Уж лучше бы они сразу велели мне замолчать!
— Какое это имеет отношение ко мне? — тихо спросил Саймон. Мириамель закрыла глаза, словно вглядывалась в себя. Он почувствовал, что разрывается на части от удивительного изящества ее красновато-золотых ресниц.
— Даже ты, Саймон, знавший меня как девочку-служанку — нет, как мальчика-слугу! — Она рассмеялась, не открывая глаз. — Даже ты, Саймон, глядя на меня, видишь не только меня. Ты видишь имя моего отца, замок, в котором я выросла, дорогую одежду. Ты смотришь на… принцессу! — Она произнесла это слово, как будто говорила о чем-то гадком и фальшивом.
Саймон долго смотрел на нее, на развевающиеся по ветру волосы, на покрытую золотистым пушком нежную щеку. Он сгорал от желания сказать, что он видит на самом деле, но даже не надеялся найти нужные слова; это прозвучало бы бессмысленным бормотанием простака.
— Ты это ты, — сказал он наконец. — По-моему, так же глупо тебе пытаться быть кем-то другим, как и другим притворяться, что они говорят с тобой, когда перед ними стоит принцесса.
Внезапно она открыла глаза. Такие ясные, такие проницательные! Он вдруг подумал, каково приходилось тем, кто стоял перед ее дедом, Престером Джоном. Кроме того, взгляд этих глаз напомнил ему, кем был он сам: глупым сыном служанки, рыцарем только по счастливому стечению обстоятельств. Сейчас принцесса была ближе, чем когда-либо, и в то же время пропасть между ними казалось широкой, как Великий Океан.
 
Мириамель пристально смотрела на него. Не выдержав напряжения, он смущенно отвел глаза:
— Простите.
— Не за что, Саймон. И давай поговорим о чем-нибудь другом. — Она повернулась и окинула взглядом поля колышущейся травы на вершине горы. Странная, жестокая минута миновала.