Память, Скорбь и Тёрн

— Как я умер? — Эти слова поразили его, как удар. Он потянул ее за руку и остановился. Они стояли на открытом, поросшем травой склоне, жилище Ликимейи находилось всего в броске камня. — Мегвин, я не мертв. Пощупайте меня. — Он протянул руки и сжал ее холодные пальцы. — Я жив. И вы тоже.
— Меня ударили, когда пришли боги, — рассеянно сказала она. — Я думаю, что это был Скали. Во всяком случае, его занесенный топор — это последнее, что я помню перед пробуждением на небесах. — Она неуверенно засмеялась. — Это смешно. Разве можно проснуться на небе? С тех пор как я здесь, мне часто кажется, что я спала некоторое время.
— Мегвин, послушайте меня. — Он снова сжал ее руку. — Мы не умерли. — Он почувствовал, что сам готов зарыдать, и сердито тряхнул головой. — Вы по-прежнему в Эрнистире, в Таиге, где вы родились.
Мегвин взглянула на него. Ее глаза странно блеснули, и граф даже подумал, что наконец достучался до нее.
— Вы знаете, Эолейр, — медленно проговорила она, — когда я была жива, я все время боялась. Боялась потерять то, что было дорого мне. Я боялась даже говорить с вами, с самым близким другом, какой у меня когда-либо был. — Она покачала головой. Ветер трепал ее длинные волосы, обнажая прекрасную шею. — Я даже не могла сказать, что любила вас, Эолейр, — любила так, что это жгло меня изнутри. Я боялась, что тогда вы оттолкнете меня и я лишусь даже вашей дружбы.
Эолейру показалось, что сердце его сейчас расколется пополам, как камень, треснувший под ударом молота.
— Мегвин, я… я не знал. — Любил ли он ее? Поможет ли ей, если сейчас он скажет, что любил, вне зависимости от того, правда это или нет? — Я был… я был слеп, — заикаясь, выговорил он. — Я не знал.
Принцесса грустно улыбнулась.
— Теперь это не имеет значения, — сказала она со страшной уверенностью. — Слишком поздно жалеть об этом. — Она сжала его руку и повела вперед.
Последние шаги до сине-лилового дома Ликимейя он сделал машинально, как человек, пораженный в темноте стрелой, который так изумлен этим, что продолжает идти вперед, еще не понимая, что умирает.
Когда Эолейр и Мегвин вошли в кольцо ткани, Джирики и его мать тихо, но напряженно беседовали. Ликимейя так и не сняла доспехов, ее сын переоделся в более удобный наряд.
Джирики поднял голову:
— Граф Эолейр! Мы счастливы, что вы нашли время навестить нас. У нас есть что показать и рассказать вам. — Желтые глаза скользнули по спутнице графа. — Леди Мегвин. Добро пожаловать.
Эолейр чувствовал напряжение девушки, но она все-таки нашла в себе силы сделать реверанс.
— Мой лорд.
Граф не мог не спросить себя, что же она видит в шатре ситхи. Если Джирики был небесным божеством Бриниохом, то что Мегвин могла подумать о его матери? Что она видела, глядя на колышущуюся ткань, фруктовые деревья, угасающее солнце и бесстрастные лица других ситхи?
— Садитесь, пожалуйста. — Несмотря на грубоватый акцент, голос Ликимейи казался удивительно музыкальным. — Хотите есть?
— Нет, спасибо. — Эолейр повернулся к Мегвин.
Принцесса покачала головой, но взгляд ее был рассеянным и отстраненным, как будто она как-то отталкивалась от того, что видели ее глаза.
— Тогда нам нечего ждать, — сказала Ликимейя. — Мы должны кое-что показать вам. — Она взглянула на ситхи с каштановыми волосами, приходившего в Таиг. Тот вышел вперед, открывая сумку, которую держал в руках. Ловким движением он развязал продернутую через нее веревку и перевернул сумку. Что-то темное выкатилось на траву.
У Эолейра перехватило горло.
— Слезы Ринна!
Перед ним лежала голова Скали. Рот и глаза риммера были широко раскрыты. Пышная светлая борода потемнела от крови.
— Вот ваш враг, граф Эолейр, — спокойно сказала Ликимейя. С подобным спокойным удовлетворением кошка могла бы бросить к ногам хозяйки убитую птичку. — В холмах к востоку от Грианспога он и несколько дюжин его людей повернули наконец.
— Уберите это, пожалуйста. — Эолейр почувствовал, что к горлу подступает тошнота. — Я вовсе не хотел видеть его таким. — Он озабоченно взглянул на Мегвин, но ее отсутствующий взгляд был обращен к темнеющему небу за стенами лагеря.
 
Брови Ликимейи были белыми, в противоположность огненно-рыжим волосам. Она подняла одну из них с выражением насмешливого недоверия.
— Принц Синнах именно так выставлял своих побежденных врагов.
— Это было пять веков назад. — Обычное спокойствие Эолейра на сей раз изменило ему. — Я сожалею, госпожа, но мы, смертные, сильно изменились за этот отрезок времени. Наши предки, возможно, были более свирепы, чем мы. Я видел много смертей, но это было слишком неожиданно.
— Мы не хотели никого оскорбить. — Ликимейя бросила на Джирики многозначительный взгляд. — Мы думали, что ваше сердце порадует вид головы человека, завоевавшего вашу землю и поработившего ваш народ.
Эолейр вздохнул:
— Я понимаю. И я тоже не хотел никого обидеть. Мы благодарны за вашу помощь. Невыразимо благодарны. — Он не мог удержаться от взгляда на окровавленный предмет, валявшийся в свежей траве.
Посланник наклонился, схватил голову за волосы и опустил ее обратно в сумку. Эолейр подавил в себе желание поинтересоваться, что же случилось с телом Остроносого. Вероятно, его оставили на съедение хищникам в холодных восточных холмах.
— Это хорошо, — улыбнулась Ликимейя, — потому что мы тоже хотели просить вашей помощи.
Эолейр взял себя в руки:
— Что мы можем сделать?
Джирики повернулся к нему. Его лицо было даже больше обычного вежливо-равнодушным. Может быть, ему чем-то не понравился поступок его матери? Эолейр отогнал эту мысль. Пытаться понять ситхи — значило добровольно согласиться на скорое наступление безумия.
— Теперь, когда Скали мертв, а остатки его войска разбросаны по стране, наше назначение здесь выполнено, — сказал Джирики. — Но мы только вступили на дорогу, и долгий путь еще предстоит нам.
Пока принц говорил, его мать протянула руку за спину и достала маленький изящный предмет, покрытый синей глазурью. Она опустила в него два пальца и вынула их. На концах пальцев была темно-серая краска.
— Мы говорили вам, что не можем остановиться на освобождении Эрнистира, — продолжал Джирики. — Мы должны идти дальше, к Уджин-э-д’а сикунаи — месту, которое вы зовете Наглимундом.
Медленно, как бы выполняя торжественный ритуал, Ликимейя начала покрывать краской лицо. Она провела темные линии по щекам и вокруг глаз.
— И… и что могут сделать эрнистирийцы? — спросил Эолейр, с трудом отрывая взгляд от матери Джирики.
На мгновение ситхи опустил голову, потом поднял ее и поймал взгляд графа, вынуждая его слушать внимательно.
— Кровью, пролитой друг за друга эрнистири и ситхи, я прошу, чтобы отряд ваших людей присоединился к нам.
— Присоединился к вам? — Эолейр вспомнил летевших, подобно молниям, ситхи. — Да чем же мы можем помочь вам?
Джирики улыбнулся:
— Вы недооцениваете себя — и переоцениваете нас. Очень важно, чтобы мы взяли замок, некогда принадлежавший Джошуа, но это сражение будет страшнее всех виданных землей. Кто знает, какую неожиданную роль смертные могут сыграть в битве Рожденных в Саду? Кроме того, есть вещи, которые вы сделаете легко, а мы — нет. Нас мало. Нам нужен ваш народ, Эолейр. Нам нужны вы.
Ликимейя нарисовала маску вокруг глаз, на лбу и на щеках, так что ее янтарный взгляд, казалось, пламенел в темноте, как драгоценные камни в узком ущелье. Она провела три линии от нижней губы к подбородку.
— Я ни к чему не могу принуждать своих людей, Джирики, — сказал Эолейр. — Особенно после всего того, что с ними произошло. Но думаю, что, если пойду я, остальные присоединятся ко мне. — Он подумал о долге и чести. Ему не удалось отомстить Скали, но теперь выяснялось, что риммер был только орудием в руках Элиаса и другого, еще более страшного врага. Эрнистир свободен, но война далеко не закончена. Кроме того, нечто соблазнительное было в чем-то таком прямом и понятном, как битва. Путаница разоренного войной Эрнисадарка и тяжкий груз безумия Мегвин уже начинали подавлять его.