Память, Скорбь и Тёрн
Они допили вино и доели хлеб и сыр. В качестве десерта Саймон вытащил пакетик конфет, купленный им у одного из торговцев на маленьком рынке Нового Гадринсетта, — шарики из меда и поджаренных зерен. Разговор перешел к местам и странным вещам, которые они повидали. Мириамель пыталась рассказать Саймону о ниски Ган Итаи и ее пении, о том, как при помощи своей музыки она сливала воедино небо и землю. В свою очередь Саймон объяснял, каково ему было жить в доме Джирики у реки и каждый день видеть Ясиру, живой шатер из бабочек. Он хотел было описать мягкую и пугающе древнюю Амерасу, но потерпел неудачу. Это воспоминание все еще причиняло ему боль.
— А что эта, другая женщина-ситхи? — спросила Мириамель. — Та, которая здесь. Адиту.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, что ты о ней думаешь? — Принцесса нахмурилась. — Мне кажется, у нее дурные манеры.
Саймон фыркнул:
— У нее свои собственные манеры, так будет вернее. Ситхи не похожи на нас, Мириамель.
— Что ж, тогда я невысокого мнения о ситхи. Она одевается и ведет себя как проститутка из таверны.
Саймону снова пришлось спрятать улыбку. Наряды Адиту были почти пугающе сдержанными по сравнению с тем, что она носила в Джао э-Тинукай, хотя они все еще оставляли открытым немного больше ее смуглого тела, чем это находили приличным жители Нового Гадринсетта. Но обычно Адиту старалась не оскорблять чувств своих смертных товарищей. Что же до ее поведения…
— Мне не кажется, что она ведет себя так уж вызывающе.
— Уж конечно, тебе не кажется. — Мириамель определенно сердилась. — Ты бродишь за ней, как месячный щенок.
— Ничего подобного, — обиженно сказал он. — Мы просто друзья.
— Хорошее слово. Я слышала, как его употребляют рыцари, говоря о женщинах, которых никто не пустит на порог церкви. — Мириамель выпрямилась. Она не дразнила его. Принцесса была в ярости, какой он не замечал у нее прежде. — Я не виню тебя — все мужчины одинаковы. Она очень привлекательна, по-своему.
Саймон резко засмеялся.
— Я никогда не пойму, — сказал он.
— Чего? Чего не поймешь?
— Не важно. — Саймон покачал головой. Хорошо бы вернуться к какой-нибудь более безопасной теме, решил он. — Ах, я чуть не забыл. — Он обернулся, достал кожаный мешочек с продернутым шнурком и прислонил его к отполированной ветром и дождями стене. — Сегодня мы празднуем день рождения. Время дарить подарки.
Мириамель подняла широко раскрытые от удивления глаза.
— О Саймон! Но у меня ничего нет для тебя!
— Достаточно того, что ты здесь. Видеть тебя после стольких месяцев… — Его голос оборвался, тихо пискнув. Чтобы скрыть смущение, Саймон откашлялся. — Но в любом случае ты уже сделала мне чудесный подарок — шарф. — Он раскрыл ворот, показав на голубую ткань вокруг шеи. — Это был лучший подарок из всех, какие у меня когда-либо были! — Он улыбнулся и снова застегнул ворот. — А теперь у меня есть кое-что для тебя. — Он вытащил из мешка что-то длинное и тонкое, завернутое в кусок ткани.
— Что это? — Озабоченность исчезла, сменившись детским интересом к загадочному содержимому свертка.
— Разверни.
Она так и сделала, размотав тряпку. Перед ней лежала полоска пламени из слоновой кости — Белая стрела ситхи.
— Я хочу, чтобы ты взяла ее.
Мириамель перевела взгляд со стрелы на Саймона. Она сильно побледнела.
— О нет, — выдохнула принцесса. — Нет, Саймон, я не могу!
— Что ты хочешь сказать? Конечно, можешь. Это мой подарок. Бинабик сказал, что ее сделал мастер ситхи Вандиомейо так давно, что и вообразить нельзя. Это единственная вещь, которая у меня есть, достойная принцессы Мириамель, — а ты и есть принцесса Мириамель, нравится это тебе или нет.
— Нет, Саймон, нет. — Она впихнула стрелу ему в руки. — Это самое доброе, что сделали для меня за всю мою жизнь, но я не могу взять ее. Это же не просто красивая вещь, это то, что Джирики обещал тебе, — залог. Ты мне так говорил. Это слишком много значит. Ситхи не отдают такие вещи просто так.
— И я тоже, — сердито сказал Саймон. Значит, даже это недостаточно хорошо для нее, подумал он. Под тонким слоем ярости был бездонный колодец боли. — Я хочу, чтобы стрела была твоей.
— Пожалуйста, Саймон. Я страшно благодарна тебе — ты даже не представляешь, каким добрым я тебя считаю, — но мне будет слишком больно забрать ее у тебя. Я не могу.
Расстроенный, обиженный, Саймон до боли сжал в пальцах стрелу. Его дар был отвергнут. Он чувствовал себя способным на любое безрассудство.
— Тогда подожди здесь, — буркнул он и встал, понимая, что находится на грани истерики. — Обещай мне, что никуда не уйдешь с этого места, пока я не приду.
Она неуверенно взглянула на него, прикрывая рукой глаза от яркого солнечного света.
— Если ты хочешь, чтобы я подождала тебя, Саймон, я подожду. Ты надолго?
— Нет. — Саймон повернул к полуразрушенным воротам старой стены. Не успев сделать и десяти шагов, он побежал.
Когда он вернулся, Мириамель сидела на том же самом месте. Она держала в руках гранат, который он припрятал в качестве последнего сюрприза.
— Прости, — сказала она. — Но я беспокоилась. Я его раскрыла, но еще ничего не съела. — Она показала ему ровные ряды ярких семян. — Что у тебя в руке?
Саймон вытащил меч из складок плаща. Пока Мириамель удивленно смотрела на него, еще не избавившись от дурных предчувствий, он опустился на колени:
— Мириамель… Принцесса… Я отдаю вам последний оставшийся у меня подарок. — Он протянул ей рукоять меча, опустив голову и с интересом разглядывая травяные джунгли под своими сапогами. — К вашим услугам. Теперь я рыцарь. Я могу присягнуть на службу вам, моей госпоже, и стать вашим личным защитником… если только вы захотите.
Уголком глаза он взглянул на нее. Мириамель явно обуревали чувства, ни одно из которых он не мог определить.
— О Саймон, — сказала она.
— Если вы не хотите принять моей присяги или не можете по какой-то причине, о которой мне не следует знать, только скажите. Мы можем оставаться друзьями.
Последовало долгое молчание. Саймон впился глазами в траву и почувствовал, что у него кружится голова.
— Конечно, — сказала она наконец. — Конечно, я приму присягу, милый Саймон. — Ее голос дрожал. Она прерывисто засмеялась. — Но я никогда не прощу тебе этого.
Он встревоженно поднял глаза, чтобы проверить, не шутит ли она. Уголки ее губ, дрожа, приподнялись в полуулыбке, но глаза снова были закрыты. Он не мог понять, счастлива она или глубоко опечалена.
— Что я должна делать? — спросила Мириамель.
— Я и сам точно не знаю. Возьми рукоять и лезвием коснись моего плеча, как делал Джошуа, я думаю. И скажи: «Ты будешь моим защитником».
Она взяла рукоять и на мгновение прижала ее к щеке. Потом подняла меч и коснулась его плеч, правого и левого.
— Ты будешь моим защитником, Саймон, — прошептала она.
— Клянусь.
Факелы в Доме Расставания горели слабо. Давно уже прошло время вечерней трапезы, но никто еще ни слова не сказал о еде.
— Сегодня третий день рэнда, — сказал принц Джошуа. — Все уже устали. Я задержу ваше внимание всего на несколько мгновений. — Он провел рукой по глазам.
Изгримнур подумал, что напряжение трех долгих дней язвительных дискуссий больше всех присутствующих сказалось на самом принце. В попытке дать высказаться каждому желающему Джошуа вынужден был пройти через огромное количество посторонних споров — и бывший господин Элвритсхолла был крайне недоволен. Принц никогда не выдержит всех тягот войны с собственным братом, если не ожесточит свое сердце. Его манера вести себя с людьми немного исправилась с тех пор, как Изгримнур видел его в последний раз, — безумие последнего года, похоже, изменило всех, кто вкусил его горечи, — но герцогу все равно казалось, что Джошуа еще не научился прислушиваться ко всем, не давая заморочить себе голову. А без этого, подумал он сердито, ни один правитель долго не продержится.