Память, Скорбь и Тёрн

— Я полагаю, что ты права, — сказал он. — В записке идет речь о двух неделях. Это время я могу подождать с рэндом.
Воршева удовлетворенно улыбнулась.
— Я согласна с вами, принц Джошуа, — сказала Джулой. — Но все еще есть многое, чего мы не…
Она замолчала, потому что в дверях возникла долговязая фигура Саймона. Юноша медлил, и Джошуа нетерпеливо сделал рукой приглашающий жест:
— Входи, входи, Саймон. Мы обсуждаем странное послание и, что может оказаться еще более странным, посланника.
Саймон вздрогнул:
— Посланника?
— Письмо, возможно, отправили из Наббана. Входи. Тебе что-нибудь нужно?
Юноша кивнул:
— Может быть, сейчас не лучшее время…
— Я могу заверить тебя, — сухо сказал Джошуа, — что любая твоя просьба покажется пустяком рядом с теми затруднениями, перед которыми меня поставило сегодняшнее событие.
Саймон, казалось, все еще колебался.
— Что ж… — сказал он наконец и шагнул внутрь. Кто-то последовал за ним.
— Благословенная Элисия, Мать нашего Спасителя, — сказал Стренгьярд охрипшим голосом.
— Нет. Моя мать назвала меня Адиту, — был ответ. Речь ситхи была очень гладкой, но в вестерлинге чувствовался странный акцент; нельзя было с уверенностью сказать, насмехается Адиту или нет.
Ситхи была стройной, как копье, с холодными золотыми глазами и копной белоснежных волос, перевязанных серой лентой. Одета она была во все белое и почти сияла в темноте палатки, словно в дверь вкатился маленький кусочек зимнего солнца.
— Адиту, сестра Джирики. Она ситхи, — бессмысленно сообщил Саймон.
— Во имя древа, — сказал Джошуа, — во имя святого древа.
Адиту засмеялась плавным, музыкальным смехом:
— То, что вы сказали, — это волшебные заклятия, чтобы изгнать меня? Ну так они не действуют.
Валада Джулой поднялась с места. На ее обветренном лице была невообразимая смесь эмоций.
— Добро пожаловать, Дитя Восхода, — медленно произнесла она. — Я Джулой.
Адиту снова улыбнулась, но уже мягче:
— Я знаю, кто ты. Первая Праматерь говорила о тебе.
Джулой подняла руку, словно хотела задержать это видение:
— Амерасу была дорога мне, хотя я никогда не встречалась с ней лицом к лицу. Саймон рассказал мне о том, что случилось… — Удивительно, но на ресницах колдуньи задрожали слезы. — Ее будут вспоминать, вашу Первую Праматерь.
Адиту на мгновение склонила голову:
— Ее вспоминают. Весь мир оплакивает ее.
Джошуа шагнул вперед.
— Простите мне мою невежливость, Адиту, — сказал он, тщательно выговаривая незнакомое имя. — Я Джошуа. Кроме валады Джулой здесь еще моя жена леди Воршева и отец Стренгьярд. — Он провел рукой по глазам. — Можем мы предложить вам что-нибудь съесть или выпить?
Адиту поклонилась:
— Спасибо, но я пила из вашего ручья как раз перед рассветом, и я не голодна. У меня послание от моей матери Ликимейи, Леди Дома Танцев Года, которое вам, возможно, интересно будет услышать.
— Конечно. — Джошуа, казалось, не мог отвести от нее изумленного взгляда. За его спиной Воршева тоже не сводила с пришедшей глаз, но выражение ее лица было иным, чем у принца. — Конечно, — повторил он. — Садитесь, пожалуйста.
Ситхи изящным движением опустилась на пол, легкая, как пух одуванчика.
— Вы уверены, что сейчас подходящее время, принц Джошуа? — В ее голосе был оттенок звенящего веселья. — Вы неважно выглядите.
— Это было странное утро, — ответил принц.
— Так что, они уже в Эрнистире? — осторожно спросил Джошуа. — Это действительно неожиданное известие.
— Вы не кажетесь особенно довольным, — заметила Адиту.
— Мы надеялись на помощь ситхи, хотя, конечно, не могли ждать ее и даже считать, что она заслужена нами. — Он поморщился. — Я знаю, что у вас мало оснований любить моего отца и нет никаких причин, чтобы лучше относиться ко мне или моим людям. Но я рад, что эрнистирийцы услышали рог ситхи. Я надеялся, что и сам смогу сделать что-нибудь для народа Лута.
Адиту вытянула руки над головой. Этот жест казался странно детским, неуместным при такой серьезной беседе.
 
— Также и мы. Но ситхи давно уже не принимают участия в делах смертных, даже эрнистири. Мы могли бы оставить все как есть, даже ценой чести, — продолжала она с небрежной откровенностью. — Но обстоятельства вынудили нас признать, что война эрнистири — это также и наша война. — Она взглянула на принца светящимися глазами. — Так же, как и ваша, разумеется. Вот почему, когда Эрнистир будет свободен, зидайя отправятся в Наглимунд.
— Что вы сказали? — Джошуа оглядел круг собравшихся, как бы для того чтобы убедиться, что они слышали то же, что и он. — Но почему?
— На то много причин. Потому, что это слишком близко к нашему лесу и к нашим землям. Потому, что у хикедайя не должно быть опорного пункта южнее Наккиги. Есть еще и другие обстоятельства, но их мне не разрешено открывать.
— Но если дошедшие до нас слухи верны, — возразил Джошуа, — норны уже в Хейхолте.
Адиту склонила голову набок.
— Без сомнения, несколько хикедайя находятся там, чтобы укрепить сделку вашего брата с Инелуки. Но, Джошуа, вы должны понимать, что между норнами и их хозяином — большая разница. Такая же разница между вашим замком и замком вашего брата. Инелуки и его Красная Рука не могут прийти в Асу’а — или в Хейхолт, как вы его называете. Так что только зидайя могут позаботиться, чтобы они не устроили себе дом в Наглимунде или еще где-нибудь южнее Фростмарша.
— А почему… почему он не может попасть в Хейхолт? — спросил Саймон.
— Как это ни смешно, вы должны благодарить за это короля Фингила и других смертных королей, владевших Асу’а, — сказала Адиту. — Когда они увидели, что сделал Инелуки в последние мгновения своей жизни, они ужаснулись. Им и присниться не могло, что кто-то на земле, ситхи или смертный, может обладать подобной властью. Так что молитвы и заклятия — если только между этими двумя понятиями есть какая-то разница — были произнесены над каждой пядью нашего разрушенного дома, прежде чем смертные сделали его своим. Пока строился ваш Хейхолт, это повторялось снова и снова, и теперь замок так опутан защитой, что Инелуки не может войти туда, пока не кончится само Время и все это уже не будет иметь значения. — Лицо ее застыло. — Но он все равно невообразимо силен. Он может послать в Хейхолт своих живых приспешников, и они будут править вашим братом, а через него и всем человечеством.
— Вы думаете, таковы планы Инелуки? — спросила Джулой. — Это то, о чем собиралась говорить Амерасу?
— Мы никогда уже не узнаем. Как вам, без сомнения, рассказал Саймон, Первая Праматерь погибла, прежде чем успела разделить с нами плоды своих размышлений. Один из Красной Руки был послан в Джао э-Тинукай, чтобы заставить ее замолчать, — подвиг, который должен был изнурить даже могучий разум Утук’ку и Неживущего. Это говорит о том, как сильно они боялись мудрости Первой Праматери. — Она быстро скрестила руки на груди, потом коснулась пальцами глаз. — После этого Дома Изгнания собрались в Джао э-Тинукай, чтобы обсудить случившееся и составить планы ответного удара. То, что Инелуки попытается использовать вашего брата для того, чтобы управлять всем человечеством, показалось всем зидайя наиболее вероятным. — Адиту наклонилась к жаровне и подняла тлеющий с одного конца кусочек дерева. Ситхи держала его перед собой, так что оранжевый отсвет озарил ее лицо. — Некоторым образом Инелуки все еще жив, но он никогда не сможет снова существовать в этом мире — а в том месте, которого он жаждет сильнее всего, у него нет никакой прямой власти. — Она оглядела всех присутствующих, внимательно посмотрев на каждого золотистыми глазами. — Но он сделает все, что сможет, чтобы поработить смертных выскочек. А если, делая это, он сможет к тому же унизить свою семью и свой род — не остается никаких сомнений, что он так и поступит. — Адиту издала звук, чем-то напоминавший вздох, и бросила деревяшку обратно в жаровню. — Может быть, великое счастье в том, что герои, умершие за свой народ, не могут вернуться и увидеть, как люди воспользовались жизнью и свободой, купленными такой дорогой ценой.