Память, Скорбь и Тёрн

Наступила пауза. Потом Джошуа нарушил тягостное молчание:
— Саймон говорил вам, что мы похоронили наших павших здесь, на Сесуадре?
Адиту кивнула:
— Смерть знакома нам, принц Джошуа. Мы действительно бессмертны, потому что умираем, только если захотим этого сами — или если другие этого захотят. Может быть, поэтому у ситхи вопросы смерти очень запутаны. Но то, что наши жизни, по сравнению с вашими, гораздо длиннее, вовсе не значит, что мы жаждем с ними скорее расстаться. — Она медленно и холодно улыбнулась. — Так что мы знаем смерть. Ваши люди храбро сражались, чтобы защитить себя. И для нас нет никакого стыда в том, чтобы разделить это место с погибшими.
— Тогда я хотел бы показать вам кое-что еще. — Джошуа встал и протянул ситхи руку.
Внимательно наблюдавшая за мужем леди Воршева не казалась довольной. Адиту встала и последовала за принцем к дверям.
— Мы похоронили моего друга — моего самого верного друга — в саду за Домом Расставания, — сказал Джошуа. — Саймон, может быть, ты пойдешь с нами? И Джулой, и Стренгьярд, если вы хотите, — добавил он поспешно.
— Я останусь и побеседую немного с Воршевой, — сказала валада Джулой. — Адиту, я надеюсь, у нас будет время поговорить позднее.
— Конечно.
— А я пойду, если можно, — извиняющимся тоном пробормотал Стренгьярд. — Там очень красиво.
— Сесуд-а’шу теперь стало грустным местом, — сказала Адиту. — Когда-то здесь было очень красиво.
Они стояли перед громадой Дома Расставания; его разрушенные камни блестели на солнце.
— Мне кажется, оно все еще прекрасно, — застенчиво сказал Стренгьярд.
— И мне, — эхом отозвался Саймон. — Как старая женщина, которая когда-то была прелестной молодой девушкой, но красоту еще можно разглядеть в ее лице.
Адиту улыбнулась.
— Мой Сеоман, — сказала она. — То время, которое ты провел в Джао э-Тинукай, сделало тебя отчасти зидайя. Скоро ты начнешь сочинять стихи и нашептывать их пролетающему ветру.
Они прошли через зал в разоренный сад, где над могилой Деорнота была воздвигнута пирамида из камней. Несколько мгновений Адиту стояла молча, потом положила руку на верхний камень.
— Это хорошее, тихое место. — На мгновение ее взгляд стал рассеянным, как будто она всматривалась в другие времена и места. — Из всех песен, сочиненных зидайя, — пробормотала ситхи, — ближе всего нашему сердцу те, что говорят об утраченном.
— Может быть, это потому, что никто из нас не знает истинной цены чего-либо, пока оно не исчезло, — произнес Джошуа и склонил голову. Трава между потрескавшимися плитами колыхалась на ветру.
Как это ни странно, Воршева подружилась с Адиту быстрее всех смертных, живущих на Сесуадре, — если только смертный может на самом деле стать другом одного из бессмертных. Даже Саймон, живший среди ситхи и спасший от смерти одного из них, был совсем не уверен, что может считать своим другом кого-то из справедливых.
Несмотря на всю первоначальную холодность, Воршеву неудержимо притягивало что-то в чуждой природе Адиту — может быть, тот простой факт, что Адиту была в этом месте чужой, единственной представительницей своего рода, — так же, как все эти годы было с самой Воршевой в Наглимунде. Во всяком случае, в чем бы ни заключалась особая привлекательность Адиту, жена Джошуа оказала ей радушный прием и даже сама искала встреч с ней. Ситхи, казалось, тоже с удовольствием общалась с Воршевой; и когда она не проводила время с Саймоном или Джулой, ее часто можно было увидеть прогуливавшейся между палатками вместе с женой принца, а в дни, когда Воршева чувствовала себя усталой или больной, — сидевшей у ее постели. Герцогиня Гутрун, прежняя компаньонка Воршевы, делала все возможное, чтобы быть приветливой и вежливой со странной гостьей, но что-то в ее эйдонитском сердце не давало герцогине чувствовать себя полностью свободной в обществе ситхи. Пока Воршева и Адиту разговаривали и смеялись, Гутрун молча наблюдала за сестрой Джирики, как будто та была опасным животным, о котором говорили, что оно внезапно стало совершенно ручным.
 
Что касается Адиту, то она казалась странно очарованной ребенком, которого носила Воршева. У зидайя рождается мало детей, особенно теперь, объяснила она. Последний раз это случилось более века назад, и теперь тот ребенок был таким же взрослым, как самый старший из Детей Рассвета. Кроме того, Адиту очень интересовалась Лилит, хотя девочка была с ней не более разговорчивой и открытой, чем со всеми остальными. Однако она позволяла ситхи ходить с ней на прогулки и даже иногда носить на руках, что воспрещалось почти всем.
Если Адиту была заинтересована некоторыми смертными, то жители Нового Гадринсетта, в свою очередь, были одновременно восхищены и испуганы ею. Рассказ Улки — и без того достаточно невероятный — постепенно трансформировался до такой степени, что появление Адиту описывалось как вспышка яркого пламени и клубы дыма; после чего, как говорили люди, ситхи, рассерженная флиртом смертной с ее нареченным, пригрозила превратить несчастную девушку в камень. Улка довольно быстро стала самой значительной персоной на Сесуадре, а Адиту — предметом сплетен и суеверного перешептывания.
К досаде Саймона, его тоже обсуждали на каждом углу. Джеремия, часто слонявшийся по рынку у Дома Расставания, радостно пересказывал последние новости: дракон, у которого Саймон похитил меч, рано или поздно вернется, и тогда юному рыцарю придется сражаться с ним; Саймон отчасти ситхи, а Адиту послали, чтобы она забрала его во дворец справедливых; и так далее и тому подобное. Сам Саймон, выслушивая эти фантазии, материалом для которых, казалось, мог послужить только холодный воздух Сесуадры, только беспомощно поеживался. Он ничего не мог сделать — любая попытка что-либо опровергнуть лишь убеждала жителей Нового Гадринсетта, что он хитрый обманщик. Иногда выдумки развлекали его, но все равно он чувствовал себя объектом слишком пристального внимания и старался проводить время с людьми, которые хорошо знали его и которым он полностью доверял. Его осторожность и скрытность только подливали масла в огонь.
Если это слава, решил Саймон, он предпочел бы кончить свои дни никому не известным судомоем. Иногда, проходя по Новому Гадринсетту и видя, как люди машут ему или возбужденно перешептываются, он чувствовал себя обнаженным, но единственное, что он мог сделать, — это улыбнуться и расправить плечи. Судомои могут спрятаться или убежать; для рыцарей это недоступно.
— Он снаружи, Джошуа. Он клянется, что вы ждете его.
— А-а. — Принц повернулся к Саймону. — Это, должно быть, тот самый таинственный посланник с новостями из Наббана. И действительно, прошло две недели — почти день в день. Останься и послушай. Приведи его, — обратился он к Слудигу.
Риммер вышел, а через мгновение вернулся с высоким худым человеком со впалыми щеками, бледным лицом и — как подумал Саймон — немного угрюмого вида. Слудиг отступил к стене палатки и остался стоять, положив одну руку на рукоять топора, а другой подергивая светлую бороду. Посланник медленно опустился на одно колено:
— Принц Джошуа, мой господин шлет вам приветствие и просит передать это. — Он сунул руку в плащ, и Слудиг шагнул вперед, хотя наббанаец был в нескольких шагах от принца, но человек достал только свиток пергамента, перевязанный лентой и запечатанный синим воском. Джошуа посмотрел на него, потом кивнул Саймону, чтобы юноша принес ему свиток.
— Крылатый дельфин, — сказал Джошуа, глядя на эмблему, отпечатанную на воске. — Итак, твой господин — граф Страве Пирруинский.
 
Выражение лица посланника больше всего напоминало довольную ухмылку.
— Это так, принц Джошуа.
Принц сломал печать и развернул пергамент. Несколько долгих мгновений он разглядывал его, потом снова свернул в трубочку и уселся на ручку кресла.
— Я не стану спешить с чтением. Как тебя зовут?
Посланник кивнул с величайшим удовлетворением, как будто давно ждал этого важного вопроса.