Память, Скорбь и Тёрн

Треугольное лицо ситхи помрачнело.
— Я не смогу ничем помочь тебе в ближайшее время, Сеоман. Ты должен сам заботиться о своей безопасности. Мой отец, Шима’Онари, умирает.
— Мне… мне очень жаль.
— Он убил собаку Никуа, самого большого зверя, когда-либо выращенного в псарнях Наккиги, но был при этом смертельно ранен. Это еще одно звено в бесконечной цепи — еще один долг крови Утук’ку и… — он помедлил, — остальным. Тем не менее Дома собираются. Когда мой отец наконец уйдет к Грову, зидайя снова начнут войну. — После предыдущей вспышки гнева ситхи снова был невозмутим, но Саймон думал, что различает подспудное чувство напряженного радостного возбуждения.
У Саймона снова появилась надежда.
— Ты присоединишься к Джошуа? Ты будешь сражаться вместе с нами?
Джирики нахмурился:
— Не могу сказать, Сеоман, — и не буду давать опрометчивых обещаний. Если бы это зависело от меня, то да, и в последний раз зидайя и судходайя сражались бы вместе. Но многие будут говорить после того, как скажу я, и у многих будут свои мысли на этот счет. Мы танцевали Танец Лет много сотен раз, с тех пор как все Дома собирались вместе на военный совет. Смотри!
Лицо Джирики замерцало и потускнело, и некоторое время Саймон видел большой круг сребролистых деревьев, высоких, словно башни. У их подножия собрались сонмы ситхи, сотни закованных в разноцветную броню бессмертных. Их броня сверкала и переливалась в колоннах солнечного света, пробивавшегося сквозь вершины деревьев.
— Смотри. Члены всех Домов собрались у Джао э-Тинукай. Чека’исо Янтарные Локоны здесь, так же как и Зиниаду, легендарная госпожа затерянного Кементари, и Йизахи Серое Копье. Даже Курои Высокий Всадник приехал сюда — он не соединялся с Домами на Танце Лет со дней Ши’ики и Сендиту. Изгнанники вернулись, и мы будем сражаться как один народ, чего мы не делали со времени падения Асу’а.
Видение вооруженных ситхи потускнело, и перед Саймоном снова появилось лицо Джирики.
— Но у меня слишком мало власти, чтобы вести за собой это собрание, — сказал он. — И у нас, зидайя, много обязанностей. Я не могу обещать, что мы придем, Сеоман, но я сделаю все возможное, чтобы выполнить свой долг по отношению к тебе. Если нужда будет велика, зови меня. Ты знаешь, я сделаю все, что могу.
— Я знаю, Джирики. — Казалось, он еще многое мог бы сказать, но мысли Саймона смешались. — Надеюсь, мы скоро увидимся.
Наконец Джирики улыбнулся:
— Как я уже говорил, человеческое дитя, простой здравый смысл подсказывает мне, что мы еще встретимся. Будь храбрым.
— Буду.
Лицо ситхи стало серьезным.
— Теперь иди, пожалуйста. Как ты уже понял, Свидетели и Дорога снов теперь ненадежны — в сущности, они опасны. Кроме того, я сомневаюсь, что здесь нет лишних ушей, которые могли бы подслушать нас. То, что собираются Дома, не секрет, но то, что будут делать зидайя, никто не должен знать. Избегай Дороги снов, Сеоман.
— Но я должен найти Мириамель, — упрямо сказал Саймон.
— Боюсь, так ты найдешь только беду. Оставь это. Кроме того, возможно, она прячется от тех, кто может и не найти ее, если только, не желая этого, ты не приведешь их к ней.
Саймон виновато подумал об Амерасу, но понял, что Джирики не хотел напоминать ему об этом, а просто предостерегал его.
— Будь по-твоему, — согласился он.
— Хорошо. — Ситхи сузил глаза, и Саймон почувствовал, как его присутствие начинает таять.
— Но я не знаю, как вернуться!
— Я помогу тебе. А сейчас прощай, мой Хикка Стайа.
Черты Джирики расплылись и исчезли. Осталась только серая дымка. Когда и она начала таять, Саймон снова ощутил легкое прикосновение, женское присутствие, до которого он дотянулся в мгновение своего страха. Была ли она с ними все время? Была ли она шпионкой, как предупреждал Джирики?
Или это действительно была Мириамель, как-то отделенная от него, но тем не менее чувствующая, что он поблизости. Кто это был?
 
Когда Саймон пришел в себя, дрожа от холода под разбитым куполом Обсерватории, он задумался, суждено ли ему узнать это когда-нибудь.
  
6
 
МОРСКАЯ ПОГОНЯ
 
Мириамель так долго шагала взад и вперед по маленькой каюте, что почти чувствовала, как стираются под ее ногами доски пола.
Она взвинтила себя до предела, готовая перерезать горло спящему графу. Теперь по приказу Ган Итаи она спрятала украденный кинжал и ждала — сама не зная чего. Ее била дрожь, теперь уже не только от ярости и отчаяния, — вернулся гложущий страх, который ей удалось подавить, когда она надеялась, что все скоро кончится. Сколько пройдет времени, прежде чем Аспитис заметит исчезновение ножа? И усомнится ли он хоть на мгновение в ее вине? Тогда он придет к ней настороженный и готовый ко всему, и ей придется отправиться на неизбежное венчание закованной в цепи не менее реальные, чем цепи Кадраха.
Расхаживая по каюте, она молила о помощи благословенного Узириса Эйдона, впрочем в несколько бесцеремонной манере — так разговаривают с престарелым родственником, который давно оглох и впал в слабоумие. Она ничуть не сомневалась, что Бога совершенно не интересуют ее приключения на этом дрейфующем корабле — хотя бы потому, что Он допустил, чтобы она попала в это унизительное положение пленницы.
Она дважды оказалась не права. Единственный способ сделать жизнь настоящей в окружении льстецов и лакеев — это слушаться только собственных советов и отчаянно бросаться на любое препятствие, отделяющее от намеченной цели, не позволяя никому удерживать себя. Но именно такая линия поведения и привела ее на этот корабль. Она бежала из замка своего дяди, уверенная, что никто, кроме нее, не сможет изменить течение событий, но неверный прилив времени и истории не ждал ее, и то, что она мечтала предотвратить, все равно свершилось — Наглимунд пал, Джошуа разбит — цели ее оказались ложными. Так что, по-видимому, разумнее всего было бы прекратить борьбу, положив конец безумному сопротивлению, отнимающему жизнь и силы, и покориться жестоким обстоятельствам. Но этот план оказался таким же глупым, как и предыдущий, потому что именно безразличие привело ее в постель к Аспитису и скоро заставит ее обвенчаться с ним. Осознав это, она чуть не совершила новую ошибку, решив убить Аспитиса, чтобы потом быть убитой его людьми. Но Ган Итаи остановила ее, и теперь она неслась и кружилась, как «Облако Эдны» в спокойных водах океана.
Это был час решений, вроде того, что Мириамель слышала от своих учителей, — когда Пелиппа, избалованная жена богатого и знатного человека, вынуждена была решать, говорить ли ей о своей вере в приговоренного Узириса. Картинки из детского молитвенника были все еще свежи в памяти. Маленькую Мириамель главным образом восхищали серебряные узоры на платье Пелиппы. Она мало думала тогда о людях, попавших в легенды, описанных в Книге Эйдона и нарисованных на стенах церквей. Только недавно она задумалась над тем, каково это — быть одним из них. Случалось ли древним королям, вытканным на гобеленах Санкеллана, расхаживать взад-вперед по своим покоям и принимать свои решения, не задумываясь над тем, что скажут люди грядущих столетий, а перетасовывая все мелочи настоящего, пытаясь найти путь к мудрому выбору?
Корабль тихо покачивался на волнах, поднялось солнце, а Мириамель все шагала и думала. Конечно же должен найтись какой-то путь быть умной без глупости, быть упругой, не становясь мягкой и податливой, как тающий воск. Есть ли тропа между двумя этими крайностями, на которой она уцелеет? И если есть, сможет ли она, не сходя с тропы, выкроить себе жизнь, которую стоило бы прожить?
 
В освещенной лампой каюте, спрятавшись от солнца, размышляла Мириамель. Она мало спала накануне и сомневалась, что заснет грядущей ночью… если доживет до нее.
В дверь тихо постучали. Принцесса думала, что спокойно предстанет даже перед Аспитисом, но, когда она потянулась к ручке, пальцы ее дрожали.