Измену не прощают (СИ)

— Я хочу, чтобы ты всегда только моей была. На всю жизнь только тебя одну хочу.
В горле пересыхает. «На всю жизнь только тебя одну хочу» — так Стас сказал мне пять лет назад, когда сделал предложение.
— Я люблю тебя. Люблю. Тебя и нашу дочку. Вы мои.
Цепенею от этих слов. Тело дрожью пробирает. Не дожидаясь от меня какого-либо ответа, Стас снова припадает к моим губам, целует, ласкает. Водит по мне ладонями, нажимает на самые чувствительные точки. Вожделение разливается патокой. Я не могу думать ни о чем, кроме того, что хочу этого мужчину.
В висках пульсируют его признания. Я не знаю, что на них ответить. Да и не могу, поскольку с губ вместо слов срываются стоны наслаждения. Я отдаю всю себя во власть Стаса. Потом поговорим. А сейчас пусть делает со мной, что хочет.
* * *
Связно мыслить получается только после того, как мы уставшие лежим в обнимку. Часы показывают три часа ночи. Мы так увлеклись друг другом, что потеряли счет времени. Впрочем, у нас так теперь каждую ночь. Засыпаем под утро, а потом еле-еле встаём на работу.
— Переезжайте с Вероникой ко мне, — тихо говорит, перебирая пальцами мои волосы.
  
Глава 42. Выбор
 
— А мы еще поедем к бабушке Свете и дедушке Сереже? — спрашивает Вероника, когда мы возвращаемся домой.
Уже поздно, дочери пора спать. Да и я очень устала. Глаза смыкаются.
— Конечно, поедем, — говорит Стас.
— А когда?
— Можем через неделю.
— Я хочу! — воодушевляется Вероника.
Дочь тащит в детскую многочисленные подарки от новых бабушки и дедушки. Раскладывает их на полу, принимается снова любоваться.
— Вероника, пора спать, — устало прошу.
— Я уложу ее, — произносит Стас. — Иди отдыхай.
Лечь спать не получается. Я сижу на кухне и слушаю, как Стас читает дочке сказки Пушкина. Минут через сорок он приходит ко мне.
— Уснула, — поясняет.
Я встаю с места и подхожу к раковине, чтобы помыть кружку. Но она выпадает из рук, потому что Стас неожиданно подходит сзади и берет меня в кольцо рук. Хорошо, не разбилась.
— Ты не ответила на мое предложение, — обжигает ухо горячим шепотом.
— На какое?
— Переехать ко мне.
Прошлой ночью, когда Стас сказал, чтобы мы с дочкой к нему переехали, я не придумала ничего лучше, чем заявить ему, что хочу спать. Слезла с его груди, отвернулась к стенке, но, конечно, не уснула. Всю ночь думала и ничего не придумала.
Разворачиваюсь от раковины к Стасу.
— Я не знаю, — честно признаюсь.
Он ласково заправляет волосы мне за уши.
— Что не знаешь?
— Все не знаю.
Опускаю взгляд в пол и молчу. В душе полный раздрай. Ярое противостояние разума и чувств, мозга и сердца.
— Твоя мама мне кое-что рассказала, — говорю после долгой паузы.
— Что именно?
— Что твой отец ей много изменял, — на этих словах резко поднимаю на Стаса голову.
Ни один мускул не дергается на его лице. Смотрит прямо и непроницаемо.
Я делаю вывод, что Стасу об этом известно…
Чувство легкого разочарования поселяется в сердце, когда вспоминаю, как хорошо Стас общается со своим папой.
— Ну есть такое, да, — невозмутимо отвечает.
— И как ты к этому относишься?
Безразлично пожимает плечами.
— Не знаю. Никак.
Ответ Стаса обескураживает меня.
— Что значит «никак»? — слегка повышаю голос. — Твой отец изменял твоей матери, а ты к этому относишься «никак»? То есть, тебе все равно?
— А что я должен сделать?
— Ну не знаю, может, хотя бы не так тесно общаться с человеком, который долго и планомерно унижал твою мать?
— Ты предлагаешь мне перестать общаться с родным отцом? — выгибает бровь. — Ты это серьезно?
— Он изменял твоей маме! Я так поняла, она его неоднократно на этом ловила!
Стас смеется.
— Я тебе больше скажу: даже я его ловил. Решил однажды прогулять последний урок в школе. Пришел домой на час раньше, а там отец с любовницей.
Я цепенею. А Стас говорит об этом так спокойно и даже с легкой иронией в голосе, что повергает меня в еще больший шок.
— И после такого ты с ним еще разговариваешь!? — восклицаю.
 
— Естественно, я с ним разговариваю. Он же мой отец.
Как Стас может говорить об этом настолько невозмутимо? Как будто изменять жене — это что-то само собой разумеющееся. Отталкиваю его от себя и отхожу к окну. Голова заболела, поэтому тру виски.
Мне в спину прилетает усталый вздох.
— Если хочешь мое мнение обо всем этом, то они оба хороши. Мама тоже виновата.
Резко разворачиваюсь к Стасу.
— Да как ты можешь так говорить! В измене виноват только тот, кто изменяет! Хочешь гулять — разводись и гуляй! Но не надо изменять жене!
— Никто не будет разводиться, чтобы пару раз перепихнуться на стороне. Где ты вообще видела, чтобы ради обычного перепихона разводились?
Я не могу поверить, что Стас говорит это серьезно. Он правда так думает?
— Как ты можешь в чем-то винить свою маму? Она прощала измены ради тебя, чтобы ты жил в полной семье.
— Я ее об этом не просил.
Стас говорит сухо и безразлично. Бесчувственно. У него что, нет ни капли жалости к родной матери, которая всю жизнь терпела измены и унижения?
— Первые лет десять они жили нормально, — начинает рассказ. — Отцу нравилось, что он приходит уставший с работы, а в доме вылизан каждый угол и наготовлено жрать. А потом в какой-то момент ему стало неинтересно с мамой. С ней не о чем было говорить. Ее интересы свелись к тому, какой порошок лучше всего отстирывает жирные пятна. Она с утра до вечера варила борщ и смотрела сериалы. Ну неинтересно мужчине с такой женщиной! Женщина должна быть личностью, у нее должны быть какие-то интересы, она должна развиваться. А когда женщина не развивается, мужчина теряет к ней интерес. Вот и все.
Упираю руки в бока.
— Мне показалось, или ты оправдываешь своего отца?
— Да никого я не оправдываю. Я просто рассказываю тебе, как было.
— А ты думаешь, вылизывать каждый угол — это легко? Ты думаешь, обстирывать мужа и сына-подростка — это легко? Ты думаешь, стоять у плиты — это легко? Это такая же работа, как в офисе или на заводе! Если не тяжелее.
— Опять же, ее об этом никто не просил. Она могла пойти учиться, куда-то устроиться, но не хотела. Ей нравилось сидеть дома. У мамы не было амбиций чего-то достичь. При этом у нее всегда была причина, почему она не может работать. То я маленький и часто болею, то я пошел в школу и меня надо забирать и проверять уроки, то нет нормальной работы, то везде мало платят… А еще у нее была депрессия, и она говорила, что не может работать из-за депрессии. Хотя, по-моему, у нее была депрессия от безделья. Короче, она никогда не хотела работать и развиваться. Ну знаешь, есть такая категория женщин, которые считают, что работать должен только муж, а они не должны. Вот это моя мама. Только к таким женщинам мужчина рано или поздно теряет интерес.
Стас заканчивает тираду и переводит дыхание.
— То есть, если я уволюсь и стану домохозяйкой, ты потеряешь ко мне интерес и станешь изменять? Я верно поняла?
Громко смеется, хотя не понимаю, что смешного в моих словах.
— Ты никогда не станешь домохозяйкой. Ты другого склада. Ты даже в декрет не пошла, когда родила Веронику. К слову, моя мама уволилась сразу, как только узнала, что беременна мной. Даже не стала дожидаться декрета.
— Значит, она все-таки работала?
— Секретарем на кафедре в своем институте, который так и не закончила. Это единственная запись в ее трудовой книжке.
— У тебя нет ни капли жалости к родной матери, — бросаю обвинительно. — Ты на стороне отца, который всю жизнь ей изменял.
— Это не так. Я ни на чьей стороне. Просто терпеть измены отца было ее собственным выбором. Она могла с ним развестись, но не захотела.
— Чтобы ты рос в полной семье!
— Еще раз: я ее об этом не просил.