Пепел и пыль (СИ)

— Вокруг был хаос, — Бен выпрямляется по стойке. — Много людей, все кричали, и…
Я хватаю Бена за локоть, заставляя чуть податься вперёд, на меня.
— Я видела только дыру в её животе. И кровь… Она была на ней, на мне, её запах бил в нос…
— Слава…
— Бен, пожалуйста, — я сильнее сжимаю пальцы. Даже если Бену и больно, он никак этого не показывает. — Если бы Марк умер на твоих руках, ты бы не хотел сложить кусочки воедино и понять, как всё случилось?
Поджав губы, Бен кивает.
— Это была химера с длинными жёлтыми когтями. Она насквозь проткнула ими живот Лии, у неё не было шансов пережить такое ранение.
Выдыхаю и прикрываю глаза. Мне должно было стать лучше, ведь теперь я знаю, что, даже если бы осталась, Лия бы не выжила, но, похоже, независимо от ответа, я не была готова к правде.
— Ты в порядке?
Открываю глаза. Лицо Бена размыто. Когда я начала плакать?
— Передо мной дважды умирали любимые люди. Как думаешь, я всё ещё смогу когда-нибудь быть в порядке?
— Не сейчас, — отвечает он чуть погодя. Всё время молчания я рассматриваю его лицо: растерянное то ли от попытки подобрать нужные слова, то ли от необходимости этого разговора, оно явно не принадлежит Бену, с которым я знакома. — Но когда-нибудь обязательно.
Казалось бы, куда чувствовать себя ещё хуже, но я вспоминаю, что Бен потерял дедушку и лучшую подругу. Если кто и знает хоть что-то о том, как перестать жить прошлым, где любимые ещё живы, так это Бен.
— Сколько тебе понадобилось времени? — спрашиваю я.
— Счёт всё ещё идёт.
Я всхлипываю, качаю головой. Не знаю, что это значит, просто пытаюсь поставить точку в разговоре, пока всё не зашло так далеко, что остановить себя от ещё пущих откровений уже будет невозможно.
— Каждый раз, когда мы остаёмся вдвоём, случается это, — произносит Бен. Свободной рукой он разжимает мои пальцы на своём локте. — Откровения, философские изречения. С завидным постоянством ещё и мысли о суициде!
— Не очень круто, — с трудом, но говорю я. — Это выставляет нас слабыми.
— Это даёт нам преимущество перед теми, кто держит всё в себе. Такие люди могут сломаться в неподходящий момент. И чтобы этого избежать, иногда стоит делиться тем, что на душе…
— Говорит тот, кто разговорам предпочитает попытки выбить из груши весь наполнитель.
Бен улыбается, касаясь при этом уголка губ кончиком языка. Обычно он так не делает: его улыбка кроется где-то с одной стороны лица, правой или левой в зависимости от фактора мне неизвестного.
Возможно, от позы или настроения.
А это, должно быть, привычка Алексея.
— Для каждого разговора просто нужна целевая аудитория, — продолжает Бен.
— И наша…?
Я не могу произнести «ты и я», как ни стараюсь. Фраза эта, может, ничего и не значит, но разум трактует её как попытку привязать к себе ещё кого-то смертного, уязвимого, способного кануть безвозвратно, оставив очередную насечку: «Когда-то здесь был тот, кого я любила» на израненном сердце.
— И наша не самая паршивая, как мне кажется.
То, что я выдавливаю из себя, едва ли можно назвать улыбкой. И Бен, брови которого хмурятся, образуя морщины на переносице, становится этому подтверждением.
— Ладно, — говорит Бен и выдыхает так долго, что даже я рефлекторно начинаю ощущать нехватку кислорода в лёгких. — Я собираюсь кое-что сделать, но учти — ничего личного. И не принимай на свой счёт, это всё просто дурацкая доброта Алексея.
Бен подходит ближе, несмело расставляет руки в стороны и заключает меня в объятия. Целую секунду, кажущуюся мне бесконечностью, я просто пытаюсь переварить происходящее и понять, куда делись слёзы.
А затем запоздало обхватываю плечи Бена в ответ. Чтобы обнять меня, ему пришлось нагнуться — Алексей выше него, а Аполлинария моего роста.
Сейчас прозвище «коротышка» хотя бы обосновано.
Отстраняясь, Бен не делает ничего в стиле Бена из нашего времени: не морщит нос от отвращения, не говорит, что это был худший момент в его жизни и не предупреждает, что в следующий раз, когда мы будем находиться так близко к друг другу, я буду в его смертельном боевом захвате и, вероятно, со сломанной шеей. Он просто скользит взглядом по моему лицу, ощупывая его, а затем возвращается к поискам зацепок в комнате.
 
Я смотрю на Бена, но вижу Алексея; смотрю на Алексея, но пытаюсь подольше задержаться на Бене. Оба вызывают во мне странные чувства. Мой разум и сердце Аполлинарии, до этого совершающие хоть и жалкие, но всё-таки попытки противостояния, сейчас наконец смогли прийти к чему-то общему.
Ей нравится Алексей. А я… кажется, начинаю доверять парню, в день нашего знакомства толкнувшему меня прямиком в неизвестность.
— Эй, глянь-ка, — Бен, подсвечивая фонарём что-то у себя под ногами, машет мне свободной рукой.
Подхожу ближе. Увиденное заставляет присесть на корточки. Неаккуратно (поэтому-то Бен и заметил) прикрытая ковром, из щели между двумя половицами торчит верёвочная петля.
— Тайная комната? — спрашиваю я, поднимая на Бена глаза.
— Ага, — прыскает Бен. В голубом свете магического фонаря граница между ним и Алексеем стирается окончательно. Бен пропадает, и это помогает мне собраться. — Давай, Гермиона, дёргай за верёвочку, дверь и откроется.
Одной рукой хватаюсь за петлю, второй снимаю револьвер с пояса и крепко сжимаю его шершавую рукоять. На выдохе дёргаю на себя, и вместе с петлёй приподнимается часть пола — квадрат, способный пропустить через себя некрупного человека. Пока непонятно, куда он ведёт, но хотя бы там есть свет.
Небольшое на глаз расстояние предполагает прыжок вниз. Если Христоф там, то он уже давно понял, что не один, и приготовился к нашему приходу. Я тяжело выдыхаю. Удобнее перехватив револьвер и быстро сунув Бену свой фонарь, я упираюсь свободной рукой в край дыры, свешиваю ноги вниз и спрыгиваю. Приземляюсь на обе ступни, поднимаю револьвер в воздух и быстро верчусь на месте.
Никого.
Или, по крайней мере, никого из тех, кого я ожидала здесь увидеть.
— Что там? — спрашивает Бен.
Я взмахиваю рукой, призывая его заткнуться. Быстро осматриваюсь на предмет опасности. Подвал представляет собой вырытое помещение, размеры которого настолько внушительны, что мне даже представить сложно, сколько на это нужно было затратить времени и сил. Пламя расставленных на длинном, собранном, видимо, уже на месте, деревянном столе, свечей отражается в лабораторном оборудовании: колбах, пробирках и чашах, соединённых длинными и короткими стеклянными трубами разной формы. Вещества в них разного цвета и агрегатного состояния.
С запозданием, но я ощущаю, что дышу по большей части чем-то химическим, напоминающем ацетон или бензин. Рисовая каша, съеденная на обед, так и норовит выбраться наружу.
Дальше, в той части подвала, которая погружена в полумрак, в два ряда расположены клетки. Сложно сказать, сколько их, но я замечаю десяток, если не больше, силуэтов тел, стоящих на ногах.
Чтобы подойти ближе, приходится собрать в кулак всю силу воли и всё бесстрашие.
— Эй, Слав? Слава-а-а? Что там?
Бена слышно отчётливее. Наверное, он высунул голову. Но я не оборачиваюсь. Нельзя сводить взгляд с существ за решёткой, а иначе у меня больше не хватит сил, чтобы это повторить.
— С вами всё в порядке? — спрашиваю я.
Сначала не обращаясь ни к кому конкретно, потом повторяю вопрос, останавливаясь у ближайшей клетки.
Запах химикатов мешается с запахом гнили и сырого мяса.
Силуэт за решёткой никак не реагирует. Подходя ближе, я вижу, как вздымается его грудь на вдохе и опускается на выходе: размеренно, аккуратно, практически под линейку. Существо спокойно; моё сердце в противовес этому вот-вот выпрыгнет из груди.
— Вы ранены?
Свой фонарь я отдала Бену, поэтому приходится попятиться назад, не разворачиваясь, по теплу найти свечу, взять её и вернуться. У химеры в клетке одна человеческая рука, вторая — волчья лапа, не пришитая к туловищу, а, скорее, приклееная чем-то чёрным, напоминающим мазут. Лицо человеческое, но всё в кровоподтёках и ранах, отчего я не могу понять, какого химера пола. Светлые волосы превратились в колтун с проплешинами. Одного глаза у химеры нет, другой — ввалился и состоит из сплошного серебристого белка.