Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Венцель шел к воротам неторопливо, засунув руки глубоко в карманы. Алексей видел, что начальник полиции весь напряжен, а его глаза беспокойно шарят по сторонам, в поисках скрытой опасности.
Столяров лихорадочно оценивал ситуацию. Едва Колос распахнул ворота и вышел навстречу Венцелю, стараясь держаться как можно непринужденнее, Алексей сразу же заметил, что слева, метрах в ста от них, остановился серый «опель». В нем кроме шофера сидели два гитлеровца. Это уже было нарушение договора. «Опель», конечно, осложнял дело…
Эти мысли пронеслись в голове Алексея в какую-то долю секунды. Дальше все произошло мгновенно. Прижавшись к забору, он слышал, как Венцель спросил Колоса по-русски с сильным акцентом:
— Товар из Витебска прибыл?
— Да, — ответил Геннадий. — Пойдемте.
Колос пропустил «покупателя» вперед и захлопнул ворота.
— А хозяин есть?
— Есть, познакомьтесь, — ответил Колос и указал на Столярова.
Венцель, деревянно улыбаясь, протянул Столярову руку, но ее перехватил Геннадий. Сильной ладонью он сжал руку начальника полиции, и лицо Венцеля исказила гримаса боли. Прозвучал короткий приглушенный крик, прежде чем Колос успел зажать рот гестаповцу.
В следующую секунду Венцель лежал на земле. Готвальд сидел на нем верхом и пытался защелкнуть на вывернутых за спину руках «покупателя» новенькие наручники, захваченные при недавнем налете на полицию.
До слуха Алексея донесся рев полуторки, и разведчик ринулся к воротам, на ходу вытаскивая пистолет. Услышав крик, шофер грузовика дал задний ход. Зато серый «опель» мгновенно оказался напротив ворот. Из него на ходу выскочили оба гестаповца.
Алексей не успел прицелиться, как рядом с ним треснул выстрел и один из гитлеровцев упал возле невысокой ветлы. Геннадий и Готвальд связали Венцеля. Алексей стрелял по фашистам.
Второй немец прижался к ветле и открыл оттуда стрельбу. Алексей спрятался за столб забора. Одна из пуль расщепила ворота, и щепка впилась Алексею в руку. Вдруг стрельба из-за ветлы прекратилась.
«Кончилась обойма», — пронеслось в голове у Алексея. Он осторожно выглянул и убедился в своей правоте. Гитлеровец, согнувшись, полез в карман за новой обоймой, и его серо-зеленый китель показался из-за ствола дерева. Алексей, держась одной рукой за столб, тщательно прицелился. Раздался выстрел.
Выронив парабеллум, фашист тяжело осел на землю.
Ни полуторки, ни «опеля» на улице не было. Видимо, водители погнали машины за подкреплением. Надо было торопиться.
* * *Алексей оглянулся. Колос и Готвальд поставили на ноги гестаповца и тащили его за собой, угрожая упиравшемуся фашисту пистолетами. Венцель неохотно повиновался.
В эту минуту по улице застучали две таратайки, и кучера осадили лошадей прямо у ворот.
Венцеля уложили на переднюю повозку лицом вниз. Пристраиваясь рядом, Столяров видел багровую гладкую щеку и такую же мочку уха штурмбанфюрера.
Начальник полиции покосился на Алексея краем глаза, но хранил молчание.
— А ну-ка, братцы, с ветерком! — крикнул возницам Колос.
Щелкнул кнут. Лошади взяли с места галопом.
В этот момент из-за поворота дороги показались три грузовика с гитлеровцами, которые начали с ходу стрелять. Им наперерез из оврага бежали партизаны. Звуки стрельбы еще долго слышались позади бешено мчавшихся таратаек.
* * *Венцеля допрашивали на следующее утро. Самолюбие гестаповца страдало от пережитого унижения и теперь он всем своим видом хотел показать, что никакие обстоятельства больше не заставят его уронить офицерское достоинство.
Планируя поимку «языка», Столяров опасался столкнуться с человеком сухим, фанатичным, — из таких обычно трудно что-либо выбить. Но Венцель, по его расчетам, не принадлежал к их числу, скорее наоборот: у него была жизнерадостная внешность — розовые щеки, короткий нос и большие, немного выпуклые глаза, наверное, веселые в обычное время, а сейчас смотревшие настороженно, с плохо скрытым страхом.
— Догадываетесь, куда попали? — спросил Алексей по-немецки.
Гитлеровец кивнул головой.
Колос улыбнулся:
— Сообразительный парень!
Ночью, кляня себя за то, что так глупо попался в сети советской разведки, сплетенные, как убеждал он себя, «всего лишь из наглости», Венцель принял твердое решение молчать. Этим он мог по крайней мере обеспечить покой и безопасность родителям и железный крест посмертно себе лично.
Еще прежде, чем гестаповец переступил порог палатки и Алексей увидел его побледневшее, замкнутое, несколько даже торжественное лицо, он догадался о том, что происходило в душе у пленного.
— Конечно, — говорил часом раньше Алексей Готвальду и Колосу, — этот мерзавец не заслуживает ничего, кроме веревки, но его показания для нас важней, чем возмездие… И есть только один способ заставить его заговорить — гарантировать ему жизнь.
Столяров не ошибся. Едва он выговорил слово «жизнь», как пленный судорожно глотнул и облизал сухие губы. Он понял: жизнь ему обещают, ибо показания его необходимы этим русским. Для приличия он решил некоторое время молчать.
Но колебался он недолго. Венцелю много приходилось слышать о том, как гордо умирают с именем фюрера на устах настоящие немецкие солдаты. Это было красиво. И Венцель раньше убеждал себя, что, доведись ему попасть в плен, он бы стойко принял смерть, презрительно улыбаясь в лицо врагам. Однако это оказалось не таким простым делом. Курт Венцель любил своего фюрера, но еще больше он любил самого себя. К тому же он ожидал самого худшего, и неожиданно вспыхнувшая надежда на счастливый исход заставила его забыть о долге «истинного германца».
— Яволь, — проговорил он после долгой паузы, — я буду говорить…
Хитрый фашист тут же решил, что выскажется не сразу, а будет «продавать товар» по частям, набивая себе цену.
* * *Все время после ухода из Краснополья Алексея не покидало беспокойство за Лещевского. Что с ним? Жив ли? Сумел ли выдержать пытки? Ответить на этот вопрос мог, пожалуй, Шерстнев, но, когда партизанский отряд вынужден был сменить базу, связь с Тимофеем прервалась.
Алексей мог предполагать, что с Лещевским немцы расправились, но тревогу приглушала слабая надежда: у фашистов не было улик против хирурга. Страшило лишь, что гитлеровцы знали о встречах Лещевского с Готвальдом.
Нужно было попытаться спасти Лещевского. Но как? Не было возможности пробраться в тюрьму, узнать, что там делается, как освободить…
Мелькнувшую было мысль о налете партизан на тюрьму Алексей отбросил: такой проект сулил слишком большие потери.
— Алексей, разреши, — попросил Валентин, — пойду в город, узнаю, что и как.
— Ты с ума сошел! — прикрикнул на него разведчик. — Тебя схватят на первом же перекрестке. Теперь у каждого полицейского твоя фотография.
— Я что-нибудь придумаю…
— Брось об этом даже думать!
Готвальд хоть и мало знал хирурга, да и держался Лещевский, принимая его, замкнуто и отчужденно, чем-то Адам Григорьевич навсегда расположил к себе Валентина. Прибавлялось к этому и уважение: Лещевский был не просто хороший врач, а еще и подпольщик. И Готвальд строил всяческие планы, как спасти хирурга.
В конце концов Алексей и Валентин решили, что прежде всего нужно отыскать Шерстнева: он-то уж наверняка знает, в какой тюрьме держат фашисты Адама Григорьевича, если он еще жив.
Но Шерстнев и сам не дремал и всячески пытался узнать что-либо об Алексее и партизанах. В одну из поездок по области он завернул в Пашково к Захару Ильичу Крутову. Было решено встретиться у него в ближайшие дни.
В Пашково отправились втроем: Столяров, Готвальд и Колос. Скобцев предложил было им охрану, но они отказались. Выехали верхом в сумерках и часам к одиннадцати вечера были на месте.
Захару Ильичу Столяров привез подарок — теплую ушанку и рукавицы. Старик вынул бутылку самогона, чтобы вспрыснуть обнову, но гости, озабоченные своими делами, пить водку отказались.