Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Шерстнев, давно уже дожидавшийся партизан (полицай, как всегда, открыто пришел к Крутову еще засветло), покосился на бутылку, но пить тоже не стал. Старик понял, что его гостям не до него, и ушел в каморку за печкой.
Алексей сразу спросил Шерстнева:
— Что случилось с Лещевским? Он жив?
— Жив.
— Где он?
— В городской тюрьме. Видел, как арестованных выводили во двор. Сначала он сидел в подвале гестапо, и я только недавно узнал, что его перевели.
— Его надо спасти, Тимофей, слышишь? Обязательно надо.
Шерстнев усмехнулся.
— Будто я сам не понимаю. Легко сказать…
— Надо что-то придумать.
— Сам об этом все время думаю. Думать мне вообще немало приходится, — сколько времени вас вот искал.
Помолчали. Потом Тимофей медленно проговорил:
— Я и с городскими подпольщиками советовался… Служит в тюрьме один человек… Некто Ворчук.
— Ну, ну, ну… Что же ты молчал до сих пор? Слова из тебя не вытянешь… Так что этот Ворчук?
Шерстнев почесал за ухом, помедлил.
— Да как вам сказать… Неясный он человек. По специальности слесарь-водопроводчик. Из военнопленных. Был в немецком концлагере. Освободили его оттуда за примерное поведение. К нему наши уже искали подход, да он чего-то не идет на сближение. Однажды наша связная встретила его на улице, попросила передать записку одному арестованному. Но он не ответил, прошел мимо. Боится, должно быть. Может, совсем продался.
— А что, если попробовать еще раз? Ведь он все-таки наш, русский. Может, осмелеет…
Шерстнев опять помолчал, погладил бороду.
— Рискованно. Согласится, а сам предупредит гестапо… Загубим людей.
— А если не освободим Лещевского — преданного нашему делу человека загубим… Да, может, и еще кого-нибудь удалось бы вызволить.
— Ну конечно, — согласился Тимофей. — Я ведь все понимаю. Дадим знать Корню. Если даст «добро», то попытаемся…
Шерстнев рассказал Алексею городские новости. Главная из них — пропажа заместителя начальника гестапо Курта Венцеля.
— Представляешь, человек как в воду канул, — весело говорил Тимофей. — В гестапо паника! В полиции тоже. Куда он делся? Делают вид, что не знают. Но все-таки слух идет, что он натолкнулся на какую-то засаду и его то ли убили, то ли похитил кто-то из наших. Корень что-то знает, но помалкивает, как всегда.
Заметив на лице Алексея усмешку, Тимофей умолк, затем перевел взгляд на Готвальда. Тот тоже улыбнулся.
— Чего ухмыляетесь? — подозрительно спросил Шерстнев. — А у вас в отряде ничего не слышно об этом?
— Да поговаривают, — буркнул Алексей и, не выдержав, расхохотался.
Осененный догадкой, Тимофей на мгновение оцепенел, а затем вскрикнул:
— Ваших рук дело?
— Да тише ты! — шикнул на него Колос.
Но унять Тимофея было невозможно.
— Ах скромники… И молчат… А я-то им принес новость… Ну, ладно, этого я вам не прощу.
И он долго молчал. Сменил гнев на милость, лишь когда ему рассказали все подробности.
— Ну молодцы! Тут уж ничего не скажешь…
12. Побег
Через неделю связной принес в отряд записку от Шерстнева. В ней говорилось о новом неожиданном обстоятельстве. Нашли людей, которым удалось уговорить Василия Ворчука помочь подпольщикам. Тот твердо обещал.
«И хотя мы, — писал Тимофей, — полностью не уверены в этом человеке, выбора у нас нет, да и времени тоже. На 31 декабря назначена казнь большой группы заключенных. Их должны расстрелять, как всегда, в Доронинском карьере. Узнать, включен ли в список Л., мне не удалось, но это не меняет дела…»
Получив записку, Алексей и Колос стали готовиться к операции. В партизанском отряде Скобцева был старенький трофейный «мерседес». Готвальд починил перебитый пулей бензопровод, машину покрасили и сменили номер. А для солидности на ветровом стекле в углу вывели по трафарету треугольник в треугольнике. Это была, по словам Венцеля, эмблема Блестковской секретной школы. К машинам сотрудников этой школы патрули относились с боязливой почтительностью, и разведчики решили использовать ее знак.
Когда автомобиль был готов, встал вопрос о шофере. Брать с собой Готвальда Алексей опасался: его многие знали в городе. Колос машину водить умел, но недостаточно хорошо для такой ответственной операции. Сначала Алексей намеревался было сесть за руль сам, но боялся, что за это время утратил квалификацию. Делать было нечего: Алексею пришлось скрепя сердце капитулировать перед настойчивыми просьбами Валентина.
— Мы въедем в город в сумерках, так что никто меня не разглядит, — успокаивал Алексея обрадованный Готвальд. — Ну а светить фонариком в кабину абверовцев вряд ли кто решится…
Алексей молчал. На душе у него было тревожно, как всегда, когда он шел на операцию и чувствовал: что-то сделано не так, как нужно. Его, правда, утешала мысль, что Валентин первоклассный шофер, а это как раз то, что требовалось на случай погони. Но очень беспокоила мысль, что Валентина легко могут узнать. Он долго работал и в комендатуре и на аэродроме. Узнать его могут не только гестаповцы, но и городские жители.
Дня за три до операции Колос, который появлялся в городе только раз, когда приходил от Гельмута к Венцелю, отправился к тюрьме, чтобы на месте ознакомиться с обстановкой, а заодно проверить дорогу, по которой должна будет ехать их машина. Нужно было узнать, где находятся часовые, патрули, контрольные пункты.
Вернувшись, он начертил план местности и маршрут движения.
Машину решили остановить в узком темном переулке, выходившем прямо к тюрьме. Он был плохо освещен, и прохожие избегали этого места. Готвальд хорошо знал город и не выражал никакого беспокойства. Он был уверен, что ему удастся возвратиться в отряд самым коротким путем.
Теперь, когда все было продумано, оставалось ждать знака от Ворчука, который и сообщил Шерстневу через друзей, что самое подходящее время для операции — сочельник, когда охрана, бесспорно, напьется, а офицеры будут встречать рождественский праздник в казино. Солдаты городского гарнизона и полиция также будут веселиться.
Накануне «мерседес» перегнали в село Грабы, за десять километров от города по Витебскому шоссе, и спрятали в сарае у одного из жителей, помогавших подпольщикам. В это же село поодиночке перебрались Алексей, Колос и Готвальд. Немецкая одежда для них уже лежала в багажнике «мерседеса».
Алексей надел форму капитана, Геннадий выглядел как заправский обер-лейтенант, а Валентину, как шоферу, досталась солдатская амуниция.
Гранаты и пистолеты подпольщики рассовали по карманам. Запасное оружие лежало и в «мерседесе».
Вечером двадцать четвертого декабря машина благополучно миновала заставу и выехала на Большую Гражданскую.
Город был затемнен. Медленно падал редкий колючий снежок. По Большой Гражданской, горланя, шли немецкие солдаты. Когда «мерседес» проезжал мимо офицерского ресторана, из которого доносилась музыка и пьяные крики, Готвальд повернулся к сидевшему рядом с ним Алексею и шепнул:
— Вот бы куда швырнуть подарочек…
Алексей ничего не ответил.
Показалась серая трехэтажная коробка центральной тюрьмы. Мрачно глядела она из-за высокой каменной стены угрюмыми глазницами окон.
Готвальд свернул в переулок.
Трое в машине молчали. Каждый, видимо, думал об одном и том же: кем окажется Василий Ворчук — патриотом или предателем?
Еще в лагере Ворчук решил во что бы то ни стало выжить и вырваться на волю. Он прикинулся робким, безответным. И этому волевому и очень собранному и целеустремленному человеку удалось обмануть лагерное начальство.
Выйдя на свободу, Ворчук контролировал каждое свое слово, каждый шаг, боялся случайных знакомств, избегал людей.
Проходя как-то по коридору тюрьмы, Ворчук заглянул в глазок одной камеры. На грязном полу лежал парень в драной, окровавленной одежде. Хотя лицо избитого трудно было рассмотреть, Ворчук знал, что этому «опасному преступнику» — так называло его тюремное начальство — всего двадцать пять лет.