Небесные всадники

Наиболее убедительно свидетельствует о преимущественно интеллектуальном круге интересов Тугласа конечно же его критическое и научное творчество, где, несмотря на субъективность отдельных пристрастий, в целом господствует объективный подход, честное отношение к аргументам противной стороны. Если писатель порой и принимается с жаром отстаивать свои убеждения, то делает он это всегда на основе веских доводов, а не по слепому наущению инстинкта. Всесторонне анализируя литературные явления, он неизменно учитывает их социальную обусловленность, умеет приглядываться к почве и корням, хотя его собственная фантастика и лишена конкретных истоков.
О рационалистической направленности мировосприятия Тугласа говорит и его отношение к религии. В этой сфере он даже не любопытствующий скептик, а ироничный сторонний наблюдатель. Он умеет противопоставить учению о боге остроумную, виртуозно построенную на силлогизмах апологию дьявола — мысль эта занимала его давно, о чем свидетельствует написанная в 1905 году «Сказка о вере». Материалистический подход к вере, столь распространенный в начале века, а также знакомство с философией Ницше, похоже, оказали на него значительное влияние. С Ницше он смыкается в своем недоверии к Новому завету и убеждении, что религия создана не для жизнерадостных, здоровых, смелых, что вера, основанная на неведении, является идеалом рабов и что всякая религия бессильна («Критика», V). Как рационалист Туглас не может верить и в бессмертие души, ибо «не имеется никаких  д о к а з а т е л ь с т в  жизни души за пределами ее земной оболочки». Он поверил бы в это только тогда, если бы нашлись такие доказательства. Он заявляет также, что его чувства ничего не говорят ему о возможном существовании бога. В то же время не вызывает сомнений некоторый интерес Тугласа к буддизму, его вера в небытие, нирвану после смерти.
Итак, вопреки ожиданиям, мы не находим в душе этого создателя многочисленных фантасмагорических произведений ни единой тропки, ведущей к мистицизму. В вопросах веры он остается рационалистом, а его атеизм лишен той неистовости, которая могла бы внушить какому-нибудь церковнику надежду на его обращение.
Природный рационализм Тугласа вполне подтверждается и его биографией. Уж больно много осторожности и предусмотрительности, рвения и усилий для соблюдения конспирации проявляет наш молодой революционер — вплоть до отращивания бородки горца и симуляции хромоты! Даже его единственный провал, во время нелегальной сходки на заводе «Вольта», объясняется чрезмерной уравновешенностью и рассудительностью: он не пустился удирать вместе с другими, поступившими так по велению инстинкта. Он просто не сумел учесть всех обстоятельств.
Так что совсем не фантастические или мистические умонастроения являются родовыми признаками душевного склада Тугласа, а наоборот, здравый рассудок, трезвость суждений, выдержанность, критическое чутье, умение считаться с другими, словом, вся та разумность, которую я считаю одним из основных достоинств эстонской натуры и которая в лице данного писателя достигла крайней плодотворности и созидательной силы.
1936
Перевод А. Тоотса.
  
Яан Кросс
 
ДЕНЬ АНДРОГИНА
 
 
 
В краю,
 
где лачуги
 
скрываются в серости ночи,
 
где ливни и вьюги,
 
здесь дом был мой отчий.
 
В том городе сером,
 
где небо серей плитняка и холстины,
 
где серое море колышет прибой,
 
где пятнышко цвета
 
                       казалось игрой бесовщины,
 
впервые себя осознал я собой.
 
И в этом дворе,
 
где скрипенье железных ворот
 
в плитняковом портале,
 
где все перемены
 
и новый судьбы поворот,
 
как гибельный грех представали,
 
здесь
 
вдруг
 
среди щебня и старой ботвы,
 
средь косных обычаев, живших в подростке,
 
в вечернее небо, как чудо любви,
 
комедий дель арте
 
взлетели подмостки.
 
Восстали кулисы
 
над уровнем прозы
 
и непринужденные
 
метаморфозы,
 
и очарование, и непривычность,
 
трагичность комизма, комичность в трагике,
 
и химеричность
 
латерна магики,
 
и знанья, и краски, и чувство доверия,
 
обилие новых имен и начал
 
и сразу обрушивающийся
 
шквал
 
волшебной сценической машинерии
 
Плюсквамдотторе
 
на крыльях умчало от серой земли
 
младенческий ум…
 
Ворота со звоном железным роняли засовы,
 
меня уносило, как щепку,
 
что прежде валялась в пыли,
 
все выше,
 
               и выше,
 
                           и выше
 
от той комковатой и твердой, от той несчастливой,
 
от Лийва,
 
от Таммсааре, Сяргава, —
 
в высь от Подушных наделов,
 
куда-то, где нету пределов.
 
Но скоро я понял,
 
что кто бы куда ни летел,
 
в полете несет свой заветный предел;
 
пускай поэтических красок моря,
 
пускай будет ветер фантастики крепок,
 
пускай что угодно,
 
пускай что угодно,
 
пускай разговенья во время поста
 
фантазий,
 
пускай высота,
 
но все же у дерева главное — корень,
 
который упорен, хотя б и у щепок.
 
Ночь принца в цыганском разливе отчаянья
 
дошла до скончания,
 
и занавес пал,
 
вновь стены мне стали препоной.
 
И я, потрясенный,
 
руками все тыкался в стену,
 
ища в ней прохода на сцену —
 
в стене безоконной…
 
С тех пор, как дошедший до точки,
 
я чувствую жжение
 
где-то на дне:
 
и жажда уйти из своей оболочки
 
и жажда преображения —
 
преобразовались во мне.
 
 
 
1965
 
 
Перевод Д. Самойлова
 
  
Комментарии
    
1
 
Ежик. Первое опубликованное произведение Ф. Тугласа. Написано весной 1901 года в Тарту, в том же году появилось в ноябрьском номере «Ласте лехт» («Детской газеты») за подписью Ф. Й. Михкельсон (подлинная фамилия писателя, которую он носил до 1923 года).
«Это произведение, получившее крещение типографским шрифтом, причиняло в последствии время от времени весьма сильное беспокойство. Потому-то весной 1951 года я переписал «Ежика» заново — ровно через пятьдесят лет после его первого рождения». (Здесь и далее цитируются «Истории о том, как родились мои произведения» по сборнику «Беспокойная тропа», Таллин, 1973, на эст. языке.) В книгу был включен автором впервые лишь в 1957 году — в I том «Собрания сочинений» («Избранные новеллы и миниатюры»). Переведен на немецкий язык в 1961 году, на русский язык — в 1963 году. Для настоящего издания сделан новый перевод.