Поэты 1790–1810-х годов

 
 
Я поспешными шагами
 
Через залу перешел
 
И увидел над дверями
 
Очень четко: «Сей отдел —
 
Прозаистам и поэтам,
 
Журналистам, автора́м,
 
Не по чину, не по летам,
 
Здесь места по нумерам».
 
 
7
 
 
Двери настежь Надзиратель
 
Отворя мне говорит:
 
«Нумер первый — ваш приятель,
 
Каченовский здесь сидит,
 
Букву „э“ на эшафоте
 
С торжеством и пеньем жжет,
 
Ум его всегда в работе:
 
По крюкам стихи поет,
 
 
8
 
 
То кавыки созерцает,
 
То обнюхивает гниль,
 
Духу роз предпочитает,
 
То сметает с книжиц пыль
 
И в восторге, восклицая,
 
Набивает ею рот:
 
„Сор славянский, пыль родная!
 
Слаще ты, чем мед и сот!“»
 
 
9
 
 
Вот на розовой цепочке
 
Спичка Шаликов в слезах,
 
Разрумяненный, в веночке,
 
В ярко-планжевых чулках.
 
Прижимая веник страстно,
 
Кличет граций здешних мест
 
И, мяуча сладострастно,
 
Размазню без масла ест.
 
 
10
 
 
Номер третий: на лежанке
 
Истый Глинка восседит.
 
Перед ним дух русский в склянке
 
Нераскупорен стоит,
 
Книга кормчая отверста,
 
И уста отворены,
 
Сложены десной два перста,
 
Очи вверх устремлены.
 
 
11
 
 
«О Расин! Откуда слава?
 
Я тебя, дружок, поймал —
 
Из российского Стоглава
 
Ты „Гафолию“ украл.
 
Чувств возвышенных сиянье,
 
Выражений красота
 
В „Андромахе“ — подражанье
 
„Погребению кота“».
 
 
12
 
 
«Ты ль Хвостов? — к нему вошедши,
 
Вскликнул я. — Тебе ль здесь быть?
 
Ты дурак — не сумасшедший,
 
Не с чего тебе сходить».
 
— «В Буало я смысл добавил,
 
Лафонтеня я убил,
 
Я Расина обесславил», —
 
Быстро он проговорил.
 
 
13
 
 
И читать мне начал оду,
 
Я искусно улизнул
 
От мучителя, но в воду
 
Прямо из огня нырнул:
 
Здесь старик с лицом печальным
 
Букв славянских красоту
 
Мажет золотом сусальным
 
Пресловутую фиту.
 
 
14
 
 
И на мебели повсюду
 
Коронованное кси,
 
Староверских книжиц груду
 
И в окладе ик и пси,
 
Том в сафьян переплетенный
 
Тредьяковского стихов
 
Я увидел, изумленный,
 
И узнал, что то Шишков.
 
 
15
 
 
Вот Сладковский восклицает:
 
«Се, се Россы, се сам Петр!
 
Се со всех сторон сияет
 
Молния из тучных недр!
 
И чрез Ворсклу при преправе
 
Градов на суше творец
 
С твердостью пошел он к славе —
 
И поэме сей конец!»
 
 
16
 
 
Вот Жуковский, в саван длинный
 
Скутан, лапочки крестом,
 
Ноги вытянув умильно,
 
Черта дразнит языком,
 
Видеть ведьму вображает
 
И глазком ей подмигнет,
 
И кадит, и отпевает,
 
И трезвонит, и ревет.
 
 
17
 
 
Вот Кутузов: он зубами
 
Бюст грызет Карамзина,
 
Пена с уст течет ручьями.
 
Кровью грудь обагрена.
 
Но напрасно мрамор гложет,
 
Только время тратит в том,
 
Он вредить ему не может
 
Ни зубами, ни пером.
 
 
18
 
 
Но Станевич в отдаленья,
 
Увидав, что это я,
 
Возопил в остервененьи:
 
«Мир! Потомство! За меня
 
Злому критику отмстите,
 
Мой из бронзы вылив лик.
 
Монумент соорудите,
 
Я заслугами велик!»
 
 
19
 
 
«Как! И ты бессмертьем льстишься?
 
О червяк! Отец червей! —
 
Я сказал. — И ты стремишься
 
К славе из норы своей?
 
И тогда как свет не знает,
 
Точно где, в каких местах
 
Храбрый Игорь почивает,
 
Где Пожарского скрыт прах,
 
 
20
 
 
Где блистала Ниневия
 
И роскошный Вавилон,
 
Русь давно ль слывет Россия?
 
Кем наш север заселен?»
 
— «Двор читал мои творенья, —
 
Прервал он, — и государь
 
Должен в знак благоволенья…»
 
Стой, дружок. Наш добрый царь
 
 
21
 
 
Дел без нас имеет кучу:
 
То мирит смятенный мир,
 
От царей отводит тучу,
 
То дает соседям пир,
 
То с вельможами хлопочет,
 
То ссылает в ссылку зло,
 
А тебя и знать не хочет,
 
Посиди — тебе тепло.
 
 
22
 
 
Чудо! Под окном на ветке
 
Крошка Батюшков висит
 
В светлой, проволочной клетке,
 
В баночку с водой глядит,
 
И поет певец согласный:
 
«Тих, спокоен сверху вид,
 
Но спустись туда — ужасный
 
Крокодил на дне лежит».