Поэты 1790–1810-х годов

Я
 
 
Но «Кадм» роман такой, что вряд другой напишут.
 
К нему принадлежит и русский Лафонтень…
 
 
Он
 
 
Прекрасен и хорош, но всё другого тень.
 
За ним в ряд следует татарин голосистый,
 
Красавец лирою, душою — дух нечистый;
 
Бард — это подлинно, отчасти филосо́ф,
 
Да жаль, что змей и льстец и весь неоднослов!
 
Коль воспитание творца бы «Россиады»,
 
А этому его «Фелицы», «Водопады»,
 
То были бы у нас Вергилий и Гомер
 
И лирой россы бы взнеслися выше мер.
 
Хотел бы выразить резчее их пороки:
 
С приему рождены быть в пении высоки,
 
Но, взявши свой предмет, не смеют не шептать
 
И петое лице за стремя не держать —
 
Невольника душа и в золоте приметна,
 
И лира такова не будет долголетна;
 
Пред теми счастлив он, кто лишь не мог сличать,
 
Но что ж за мирты — глас невежи замечать?
 
 
 
Теперь за пышный класс мы примемся — класс третий,
 
То фарисеи — блеск наружный их отметы,
 
Но внутренно они — гробница лишь костей;
 
Вот путешественник, что кистию своей
 
Французолюбие в нас вечное посеял.
 
 
Я
 
 
При всем том, грубый штиль и славянизм развеял.
 
 
Он
 
 
Вот подражателей им тьма возрождена —
 
Коль будет в ад сия душа приведена,
 
Ответы Миносу должна сготовить строги,
 
И пустословие от ней истяжут боги.
 
 
Я
 
 
Ужели это он расслабил тьмы сердец?
 
 
Он
 
 
Несчастных множества романов став творец,
 
Пандоре равен он, с коварным даром сшедшей.
 
Коль не был бы сей муж банду́рист сумасшедший,
 
В «Борнгольме острове» какой изображен.
 
Он мог быть Фенелон — полезен и почтен.
 
Но в плоские стихи ударясь непомерно,
 
Быть добрым притворись чресчур уж лицемерно
 
И прозы в патоку, в набор курсивных слов
 
Увязши, стал отец всех нынешних ослов,
 
С восторгом чтущих взор красивый Ринальдина!
 
Радклиф и Дюмениль, рассказчица Мелина
 
Как сговорилися в один родиться век,
 
Который детским бы разумней всех нарек.
 
 
Я (посмотря в окно)
 
 
Но это кто таков, — то муж национальный,
 
И это… много их… толкучий… лик печальный…
 
 
Он
 
 
Тех литераторов, за русский что язык
 
Алтын шесть заплатя, готовят столп из книг:
 
Вот Дураков, певец того, что петь не смыслит,
 
Глупницкий, варварский что сброд журналом числит,
 
Из гарнизонных школ курс конча, ложь и скот,
 
Поэмою Петра, что бросит в хладный пот.
 
Вот книжки золотой издатель и продажной,
 
Мы назовем — Платон Платонович Отважный,
 
Вот добрых глупый друг, гостиных мерзкий враль,
 
Ума ни искры тут — исколоти всю сталь.
 
Вот семент, кирпичи и к смазыванью — глинка:
 
В ней обокрадена немецкая старинка;
 
Два брата Сказкиных — построили терём,
 
Да жаль, что это всё — мужицкий только дом…
 
Вот шавка датская, стихи ее поноска,
 
Шалунья думает, что росс, а только Роська.
 
Вот и Вековкина с историей сердец…
 
Но всех исчислю ль я?.. Скажу лишь наконец,
 
Что в годы нынешни визг Ми́дасовых братцев
 
Набитым делают сундук книгопродавцев —
 
Столь вкус возвысился. И перевод гнилой
 
Поденно возит к ним извозчик ломовой.
 
Мне кажется при сем порядочном подряде,
 
Что начинаем жить мы в сущем маскараде:
 
Сапожник автором, а автор за верьвой,
 
Без мысли головы — над кипой книг большой.
 
Без муз воззвания — здесь уши зов их слышат,
 
Фашины бы вязать — глядишь, восторгом дышат,
 
Колеса б смазывать, а взнуздан уж Пегас,
 
В дом желтый думает, а лезет на Парнас.
 
Ну что же, скажешь ты, — не хуже ли мы галлов?
 
У них кузнец знаком с расплавкой лишь металлов,
 
Он вместо молота не схватит ведь пера —
 
Чтоб шины запаять, не тратит серебра,—
 
Не пишет, а кует. Чтоб дести три исхерить
 
И толсто ль … измерить?
 
Нет! знает, что всегда почтеннее кузнец,
 
Чем вкуса пасынок, несчастливый писец.
 
 
Я
 
 
Ударился же ты с истории двуножных
 
К теории о сих почти черепокожных.
 
Зачем к большим у нас без милости уж строг?
 
Велик поистине воспетый русским «Бог»,
 
И равной не найдет себе и песнь Казани,
 
Журналы же дают порядочные бани
 
Дерзнувшим лик Петра хвалою порицать
 
Или Рымникского — сравненьем затмевать.
 
«Цветник» или «Москвы Меркурий» — суть кометы,
 
Предзнаменующи Глупницким грозны леты,
 
И каждый (редок пусть) противный им сей блеск
 
В Мидасовой луне даст жаром сильный треск.
 
 
Он
 
 
Ты споры продолжай; а брызги лун упавших
 
Соделают собой ряды миров множайших,
 
Падением других казнится ли глупец,
 
Из праха мыслит он алмаза быть творец.
 
Объемлет гений всё с одной подвижной точки,
 
Глупец, ее прошед, считает центром кочки.
 
Вот, например, здесь сей любимец нежных муз
 
«Чужой толк» написал, как истинный француз:
 
В нем дышит Боало — вот «Ябеды» писатель,
 
В нем виден уж творец, не виден подражатель.
 
Но сколько стоило перо их музам слез,
 
Как «Всякой всячины» хор шумный вслед полез,
 
И вместо, чтоб иметь прекрасные две штуки,
 
От продолжателей должны терпеть мы муки.
 
Вот отчего всегда любезен мне француз,
 
Что не берется он начатый портить вкус:
 
Родился кто сурком — в странах и бродит узких,
 
Не мыслит странствовать на льдинах алеутских,
 
Не переводит он в подполье небеса,
 
Сознав ничтожество, не мыслит в чудеса,
 
Расина нежный прах в покое оставляет
 
И дополненьями его не искажает,
 
Во стихотворный мир не вносит «Корифей»,
 
Чтоб ухо оскорбить чрез множество затей.