Поэты 1790–1810-х годов

  
НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОР
   
301. ГАЛЛОРУССИЯ
 
Сатира
 
 
 
Глядите в присный мрак, богатыри могучи,
 
Рукой невежливой посекши вражьи тучи!
 
О имена, ушам столь жесткие в сей век:
 
Добрыня [333], Миша… [334] О, почто я их нарек!
 
Как Ксерка, Магнуса бежать заставя в лодке,
 
Что были вы? — копье в руках, «ура» лишь в глотке….
 
Павзании ли вы? — Нет. — Что же? — Русаки…
 
Ой, черная родня, могучи старики!
 
Не Сюллии ведь вы, не Конде, не Тюренни,
 
Звон коих тешит нас все праздники осенни!
 
О ком орангутанг, приезжий попугай
 
Твердит: «Вот полубог, вот Франция, вот рай!
 
Одно отечество неслыханных героев
 
С Варфоломеевских до подмосковных боев».
 
И вы, о Александр, Димитрий и Мстислав,
 
Для гордовыйных лиц чертившие устав!
 
Вы все не Людвиги, не Карлы, не Франциски.
 
Пред сими имена славян ко смерти близки.
 
Не удостоитесь вы в розовый сафьян,
 
Прижаты к сердцу быть, лечь с Софьей на диван,
 
Милон, слезу отря, не скажет в кабинете:
 
«Почто, великие, вас нет еще на свете?»
 
Кисельник ли в глаза им бросится псковской  [335]
 
Иль мальчик (быв Коклес второй у нас) с уздой [336],
 
Умам то русских дам покажется противно:
 
Кисель, узда, русак — то слишком некартинно;
 
Тут гугенотов нет, Париж не осажден
 
И на британцев полк Жан д’Арки не веден.
 
Представить ли и вас, о бедны черноризцы!
 
Иоахим, Нестор и Сильвестр-бытописцы!
 
Со смеха уморит всех русских дам ваш взор:
 
Зачем не воспитал Людовиков ваш двор
 
И не Левеки вы, Детуши и Вольтеры!..
 
Что описали вы? Славянские примеры?
 
Но не французские, — Карлин и Даниил!
 
Великий Карл для нас, а не Владимир мил.
 
Осмелимся ли мы поставить Ермогена,
 
Великого душой средь глада, уз и плена?
 
Подымут хохот все: «А Флешье, Масильон,
 
А Боссюет», — хоть им соперник всем Платон.
 
Патриотизм у нас не слишком же гордится:
 
Пожарский более или Коли́ньи чтится,
 
О том сомнительно у русского спросить, —
 
Коли́ньи для ушей бессмертней должен быть.
 
Ермак наш чучел ряд в своем поставил флоте,
 
Кучума содержал и в страхе, и в заботе… [337]
 
Военна хитрость та, Ермак, Сибирь, Кучум,
 
Ушам несносный сей, неумолимый шум
 
Гармониру́ет ли в сей век, столь просвещенный?
 
То ль дело Ронцеваль, Роланд там пораженный.
 
А Долгоруков наш, князь Холмский, образец,
 
Два Шереметьевы и низовской купец
 
Со всем отечества к ним вековым спасибом
 
Пред теми, волоса от коих станут дыбом,
 
Что в революцию коверкали Париж,—
 
Что значат? Вот и всем почти уж сделан крыж.
 
О славных женщинах уж поминать не стану.
 
Против Голицыной [338] поставить Монтеспану —
 
О вкусе ж спорить как, коль много голосов?
 
Немного с Мирабо поспорит Богослов,
 
И из учтивости наш русский всё уступит,
 
Нет нужды, тайное презренье хоть и купит.
 
 
 
Не ошибаюсь ли? Но, кажется, пора:
 
Але к чертям послать кричащему: «Ура!»
 
Ведь некуда девать: у нас француз в комоде,
 
Француз на сцене весь сто тысяч в переводе [339],
 
И в кабинете нас они клялись душить;
 
Британцев с немцами не время ль приютить?
 
Да то беда: Радклиф с своей архитектурой
 
Наш разум сделает опять карикатурой.
 
Кларисса, Грандиссон, Памела — стерты страх,
 
И с непривычки к ним почтем мы их за прах.
 
«Монаха» в руки взяв, прелестная девица
 
На рычардсонов ум накинется как львица,
 
А немцы парижан, к несчастью, слишком чтут [340],
 
И мы в учениках опять — как пить дадут.
 
До вас теперь дошел, о лицы современны!
 
Французам давши путь, вы сколь уничиженны.
 
Трудов ли мало здесь, знакомства ли с собой,
 
Что потупляете смиренно взор вы свой?
 
Ужели вправду нет у нас самих Лагарпов?
 
Иль стыдно автору, что прозвищем он Карпов?
 
Последнее пора из мыслей истребить:
 
Езоп был некрасив, а веки стали чтить.
 
Труды отцов, сынам полезны поощренья,
 
Любовь к достоинствам боляр, их одобренья
 
То сделают, что наш ученый муравей
 
Из страшных зданиев составит свой лицей
 
И полок тысяч сто таких же начудесит,
 
Что лет чрез тысячу читать, так перевесит.
 
Одна история — парижский отзыв то
 
Об их истории, а наша вся дней в сто
 
И с дополненьями к деяниям Петровым,
 
С стряпнею Емина и «Храмом славы» Львовым,
 
С «Ядрами», «Зеркалом» Хилкова, Мальгина
 
И с будущей… когда-нибудь Карамзина.
 
Зато похвалимся, что мы и без поклона
 
Давно уж счет ведем с эпохи Клодиона,
 
А забиваться в пыль не любим лишний раз,
 
Чтоб слишком варвар сей знакомым был для нас.
 
 
 
Вдруг галло-русского усматриваю мужа:
 
«Что мы пред Францией? — пред океаном лужа,—
 
Он вопиет в слезах. — Куда ни обернись —
 
Везде у ней свой верх, везде у нас свой низ.
 
Фонвизин и Болтин, Елагин, Емин, Шлецер
 
Своим лишь языком писали не на ветер,
 
А то подрядчиков всех прочих длинный ряд,
 
И чтенье мило их — лишь в праздничный парад.
 
При всех их красотах, их тысячи на свете,
 
Где ум, чтобы стоял в столетней лишь газете?
 
Теперь за класс второй примусь отличных я:
 
Мне Вассианщина, змей, змеич и змея
 
Не нравятся отнюдь, затем, что рабством дышат».