Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
И вдруг я понял, что не та же. Рядом со мной в темноте кто-то был. То ли неосторожный вздох, то ли легкое движение сказали мне об этом. Я на каблуках развернулся, чтобы выскочить обратно на улицу, но не успел. Справа мелькнула громадная тень, я поднял руку, защищаясь, но совершенно бесполезно. От страшного удара по голове чернота вокруг мгновенно сгустилась, стала нестерпимо яркой, и без всякого ощутимого для себя перехода я увидел, что лежу на обтянутой поверх белой простынки полиэтиленом очень неудобной кушетке, почувствовал нечеловеческую боль в затылке и сразу зажмурил глаза, потому что кто-то светил в них лампой.
- Где я? - спросил я. А может, мне показалось, что я спросил, потому что губы у меня еле шевелились. Но мне ответили:
- В травмпункте.
Голос был женский, привычно безразличный. И сейчас же другой голос, мягкий, страдальческий, шепотом произнес:
- Молчи, молчи, тебе нельзя разговаривать!
Я приоткрыл один глаз и увидел Марину. Черт возьми, теперь она перешла со мной на "ты"! Совсем я, что ли, плох на вид? Я приоткрыл второй глаз и увидел сначала женщину в белом халате за столом, а потом мужчину в коричневом костюме, который сидел на табуретке у меня в ногах, уперев руки в свои расставленные колени, и озабоченно меня разглядывал. У него было круглое лицо с ямочками на щеках и на подбородке, которые смешно двигались все сразу, когда он начинал говорить. Он сказал:
- Я капитан Корнеев из райуправления. Вы видели, кто вас ударил?
Я отрицательно покачал головой. Лучше б мне было этого не делать! В затылке у меня был чугунный шар величиной с небольшой арбуз, и он немедленно дал о себе знать.
- А почему ваша жена позвонила в милицию и сказала, что вас убили? продолжал он расспрашивать, и теперь я уловил в его тоне признаки подозрительности. - Вас нашли милиционеры из патрульной машины. Она что, заранее знала, что вас могут ударить?
Услышав про "жену", я скосился на Марину, но, увидев ее широко раскрытые глаза и губы бантиком, понял, что сейчас не время поднимать этот вопрос. Потом я перевел глаза на Корнеева. "Дружок, - подумалось мне, - я, конечно, сильно ударенный, но не настолько, как тебе кажется. Ты же, конечно, уже расспросил Марину и узнал, что звонила она по моему указанию. Так что это не очень-то благородно с твоей стороны мучить полумертвого человека глупыми проверками". И я решил не расходовать силы зря, вместо ответа спросив сам:
- "Москвич" нашли?
- "Москвич" стоял у подъезда, - ответил Корнеев, явно недовольный моим поведением. Но все-таки снизошел и объяснил: - Он краденый, со вчерашнего вечера в розыске. Они приехали на нем?
Но я снова решил не потакать его въедливости, тем более что язык у меня еле ворочался. Во-первых, кто на чем приехал, он опять-таки наверняка уже знал от Марины, во-вторых, это дело было ему не по зубам. Мне, впрочем, как оказалось, тоже. Мысли беспорядочно прыгали в голове, натыкались на чугунный шар и болезненно отскакивали. "Москвич" ворованный. Это профессионалы. Здорово они меня заманили. И отпечатков на руле наверняка не будет. Идиот. Нат Пинкертон чертов! Так мне и надо!
- Запишите телефон, - просипел я, не узнавая своего голоса.
Корнеев с готовностью вытащил блокнот, и я продиктовал ему телефон Валиулина. Подумал и добавил телефон дежурного по МУРу. Потом назвал адрес Шкута, он его тоже записал и уставился на меня в своем подозрительном ожидании. Мне даже стало жаль его - все-таки коллега. Но себя было жальче, поэтому я выдавал в телеграфном стиле:
- Позвоните. Пусть поедут. Труп.
После чего я решил, что и с него, и с меня хватит, прикрыл глаза, хотел сделать вид, что отключаюсь, и отключился на самом деле.
Домой меня уже в темноте привезла Марина. Из травмпункта я вырвался под расписку, да и то только после рентгена моей черепушки и под наблюдение "жены". Уже в машине она объяснила свою хитрость тем, что иначе ее бы не допустили к моему бездыханному телу, а она непременно должна была быть рядом, так как, по ее словам, ощущала за меня ответственность. В чем эта ответственность состояла, я так и не понял, ибо, кроме опрометчивого предложения подвезти меня сегодня утром, никакой исторической вины на ней не лежало. Но мне было приятно. Давным-давно никто не испытывал за меня никакой ответственности.
От машины до квартиры я нес себя, как хрустальную вазочку. Марина очень трогательно придерживала передо мной двери. Оказавшись дома, я с облегчением опустился в старое дедовское кресло и вдруг почувствовал, что хочу есть. Это был хороший признак, и я сообщил о нем Марине. Да, согласилась она, жрать охота. В ассортименте у меня имелись лишь все те же пельмени, правда, на этот раз предусмотрительно размороженные. Марина капризно дернула носиком, но вздохнула и сказала философски, что день, который начался черт-те как, вполне может для контраста закончиться таким пресным ужином. Поев, я ощутил легкое головокружение и вынужден был извиниться перед дамой и прилечь. Дама присела на кровать рядом со мной, вгляделась и произнесла жалостливо:
- Какой бледненький! Как вас оставить-то, даже не знаю.
- А вы не оставляйте, - сказал я нахально и взял ее руку в свою.
- Бледненький, но шустренький, - ехидно ухмыльнулась она, но руку не отобрала.
Это воодушевляло, но одновременно внушало опасения, смогу ли я, если что, в нынешнем своем состоянии быть на высоте. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, насмешливо улыбаясь, и эти улыбки подвигли меня на то, чтобы сжать ее руку чуть сильнее.
- Больной, - сказала Марина, делая строгое лицо, но носик дернулся и выдал ее с головой, - больной, не забывайтесь! Вам нельзя делать резких движений.
- Хорошо, - согласился я, - будем делать плавные. - И потянул ее к себе.
- Ну ладно, - вздохнув, сдалась она. - Вы сегодня герой, вы пострадали, а пострадавшему герою женщина отказать не вправе. Я поцелую вас, так и быть. В лоб.
Я не стал спорить, а когда она склонилась надо мной, одной рукой обнял ее, а другой нашарил на стене выключатель. Она таки действительно поцеловала меня в лоб. Но потом губы ее сами собой скользнули ниже, встретившись с моими. И тут мы окончательно разобрались с местоимениями и перешли на "ты".
12
Звонок начал звенеть еще во сне. Каким-то неведомым, свойственным снам образом он вписался в сюжет того, что мне снилось, и поэтому я, даже проснувшись, лежал с закрытыми глазами, пытаясь сам себя уговорить, что все еще сплю. Но он, подлец, звенел, трезвонил, заливался, переходя на треск и хрип, и пришлось все-таки признать его реальностью. Марина ушла под утро, и я шатался, как сомнамбула, стараясь попасть в рукава халата и слепо шаря босыми ступнями по полу в поисках тапочек.
Передо мной на пороге стоял Валиулин. В одной руке он держал одинокую гвоздику, в другой - яблоко.
- Вот, - сказал он, протягивая мне и то и другое, - приехал навестить больного.
Я хотел было сказать ему в ответ, что я о нем думаю, но только безнадежно махнул рукой и поплелся обратно в комнату. Выполняя свой моральный долг, Валиулин, вероятно, поднял бы меня и со смертного одра.
Забившись обратно под одеяло, я слушал, как он по-хозяйски гремит посудой на кухне, наливает воду в чайник, чиркает спичками, и с поразительным спокойствием размышлял о том, что сказал бы Валера, узнай он о моей находке в квартире Черкизова. То есть даже не о самой находке, а о том, что я ее скрыл. В сущности, это было самым настоящим должностным преступлением. И чем бы я его ни оправдывал, в данном случае валиулинский моральный долг состоял бы, наверное, в том, чтобы сделать мне козью морду. В полном объеме.
- Где у тебя кофе? - крикнул Валиулин. Я рассеянно ответил. Может, все-таки сказать ему? Как говорится, лучше поздно, чем никому... Ну сказать, конечно, так просто теперь не скажешь, а под каким-нибудь предлогом пойти туда еще раз с понятыми, дальше проявить недюжинную интуицию, обнаружить пакет в альбоме... Еще и благодарность, глядишь, схлопочу. Вопрос: как это отразится на судьбе Витьки Байдакова? Ответ: скорее всего, никак. Им про Черкизова известно, что он мог держать "общак". Решат, что вкладыши хранились у него, а сами книжки - у кого-то другого. И будут радоваться, что лишили мафию такого солидного куша, станут это вставлять во все отчеты...