Когда-то там были волки
У меня пересыхает в горле.
— Я видела, что вы сделали с ним, — говорит мне Лэйни. — Вы были прямо около дороги. Вы знали, что вас прекрасно видно с дороги?
«Да. Я была слишком близко, черт возьми. Но что мне оставалось делать? Не я же бросила там труп!»
Подходит официант, чтобы забрать у Лэйни бокал. Она заказывает еще один.
— Два, пожалуйста, — чуть слышно произношу я.
Когда мы остаемся одни, я отодвигаю стул как можно дальше, втискиваясь в угол так, что невозможно дышать.
— Вы рассказывали об этом Дункану? Об этом вы говорили в тот вечер у него дома?
Она качает головой.
— Я умолчала о том, что видела, но хотела выяснить, почему он не ищет в той части леса — Дункан знал, что Стью пошел к нему той дорогой. Так почему же он не стал искать там?
— И что он ответил?
— Что искал. Что обошел все вокруг и ничего не обнаружил. Сказал, что это странно и Стюарт, должно быть, пошел куда-то еще.
Следует пауза.
Лэйни могла назвать ему конкретное место, где я похоронила Стюарта. Но не сделала этого, из чего я заключаю: она подозревает, что Дункан убил ее мужа.
Пока это единственное разумное объяснение. Он никому не сказал о звонке Лэйни, чтобы отвести от себя подозрения. Это значит, что Стюарт был около его дома, а также что Дункан находился в лесу во время убийства.
Когда Лэйни позвонила Дункану, чтобы предупредить его, он был со мной в постели. Ночью он вышел, чтобы встретиться со Стюартом. Возможно, они снова подрались. Дункан убил его. А потом услышал, как кто-то бредет по лесу, и скрылся. Не прятался ли он в темноте, наблюдая, как я закапываю тело, в то время как Лэйни наблюдала за мной с дороги? Или он ушел и не знал, что я была там? Но наверняка мог и догадаться, когда вернулся в дом и обнаружил, что в постели меня нет.
Подумать только: мы четверо в одно и то же время бродили по одному и тому же уголку леса, проходили друг мимо друга, как призраки в лунном свете.
Я опасаюсь, что меня сейчас вырвет.
По крайней мере — и это слабое, но утешение, если Дункан знает, что я сделала, он вряд ли арестует меня, рискуя навлечь на себя обвинение в тяжком преступлении. Но Лэйни не имела к этому никакого отношения. Она может еще обратиться в полицию и выдать нас обоих.
— Что вы собираетесь делать? — спрашиваю я.
— Я могла бы прямо сейчас запустить этим бокалом вам в физиономию, — говорит она так спокойно, что меня пробирает озноб. — Думаю, мне от этого полегчало бы.
— Да, возможно.
— Кто вы вообще такая? — спрашивает она. — Откуда явились? Как вы… Как человек может принять такое решение?
— Если честно, Лэйни, этот вопрос я задаю себе каждую долбаную ночь.
Нам приносят вино, и мы обе жадно приклады — ваемся к бокалам. Наплевать, что я не собиралась пить. Сейчас мне это совершенно по фигу.
— Вы когда-нибудь представляли, как бьете мужа? — спрашиваю я. — Когда он бил вас.
— Конечно. Я все время думала об этом. Размышляла, сумею ли. Воображала, как это можно сделать.
— Я тоже об этом думала. Когда я познакомилась с вами обоими и увидела ваши травмы, то эти мысли не выходили у меня из головы.
Лэйни с изумлением смотрит на меня.
— Но есть разница между тем, чтобы воображать преступление и совершить его в реальности, причем неизмеримая разница.
Она хмурится:
— Что вы имеете в виду?
— Если вы хотите донести на меня, — говорю я Лэйни, — я не стану вас винить. Тогда вы сможете похоронить мужа по-человечески. Для вашей семьи так лучше, да? Так что, если нужно, действуйте.
Она наклоняется вперед, глядя мне в глаза.
— Думаете, мне нужно ваше разрешение? Если бы я хотела вас сдать, то не медлила бы. Провалитесь вы, Инти. Чтоб вам пусто было за то, что вы сделали меня своей должницей. Я теперь обязана вам, и это полный звездец, потому что хреново принимать от кого-то подобные услуги. — Лэйни поднимает к глазам руку, и я вижу, что она трясется. Моя собеседница так порывисто встает, что стул с грохотом падает на пол. — Мы еще поговорим, ладно? — произносит она. — Попозже. Я просто… предполагалось, что я проведу приятный вечер в компании своих братьев, а теперь у меня пропало настроение.
— Конечно, как скажете. Извините, мне очень жаль. — Потом: — Лэйни… вы рады, что его нет?
Ответ значит слишком много.
Она смотрит на меня.
Вы всерьез спрашиваете меня об этом?
Я киваю.
Она проводит рукой по лицу. Потом говорит:
— Он был моим лучшим другом, я его любила и годами была призраком. Конечно, я рада, что его нет.
На улице я чувствую, как вся моя уверенность испаряется. Ее слова посеяли в моем мозгу какие-то сомнения.
Дома я забираюсь в кровать к сестре. Она не спит и поворачивается ко мне. Мы смотрим друг на друга в темноте.
— Ты настоящая? — шепчу я.
Она не издает ни звука и даже не шелохнется.
— Или ты умерла?
Эгги поднимает руку к лицу, прикасается пальцем к щекам, к своему лбу — к моему лбу, к своим губам — к моим губам.
— Я не могу избавиться от тебя, — настаиваю я, ясно ощущая ее прикосновения, и все же не игра ли это моего воображения? Не притворяюсь ли я, что это правда, когда на самом деле ничего подобного нет? — Ты призрак? — спрашиваю я ее.
Эгги до боли сжимает мою руку, так сильно, что чуть не ломает мне кости. Наверно, она сознательно пытается причинить мне боль. Потом она делает знак. Один из первых, которые когда-то придумала.
«Я не знаю».
22
На опытных делянках нет свежей поросли. Я прихожу на участок, где ботаники тщательно наблюдают за ходом эксперимента, надеясь на прогресс, но ничего не появилось ни на холме, ни в долине, где трава объедена до самой земли. Зелень не пробивается к солнцу из-под бурой невзрачности. Я знаю, еще рано, и сезон не тот, нужно дать время естественному ходу вещей, позволить волкам сотворить свое волшебство, — все это я знаю, но все равно брожу по этому клочку земли, словно наказывая себя. Из головы у меня не выходит Рэд и его ружье. Он даже менее терпелив, чем я.
Эгги оставляет мне рисунок в виде неровного круга с подписью внизу: «Грейпфрут. И теперь она тебя слышит».
* * *На этой неделе она величиной с цукини. Может, это и не девочка, но в моем мозгу она обрела собственную форму, независимо от меня. Мое тело работает и ждет. Наступит ли день, когда Лэйни передумает?
* * *Яркие языки осеннего костра лижут лесной полог. Гиацинтовый красный, цвет пятен на теле земляного клопа Lygaeus apterous. Голландский оранжевый, как полоска на голове желтоголового королька. Лимонно-желтый, как брюшко шершня. Сочные, трепещущие краски ласкают воздух и до неузнаваемости преображают эти места. Когда свежий ветер качает ветви, листья искрятся. В городе говорят, что зима придет рано и будет в этом году суровой. Сейчас еще только октябрь, но в воздухе уже чувствуется ее ледяное дыхание.
Номер Восемь давно принесла приплод, и детенышам уже исполнилось четырнадцать недель. Они покинули нору и начали питаться мясом; в отличие от волчат Абернети, у них есть здоровая стая, которая охотится, чтобы накормить их. Их глаза становятся золотыми. Они превращаются в хищников.
А моя малышка сейчас размером с баклажан.
* * *Сначала на ферме около Глен-Троми убили корову. Места здесь, на западе национального парка, невзрачные. В воздухе висит серая морось, что-то среднее между дождем и туманом. В глухих пустошах не обитает ничто живое, и все же тут пасутся неухоженные коровы. Куда ни глянь, повсюду скот. Мы все ждали этого дня. Если некоторое время и стояла хрупкая тишина, то теперь все переменится: поднимется шум.
Мы с Эваном едем в лощину, чтобы осмотреть тушу и подтвердить, что корова стала жертвой волка. Вся туша разодрана, и нет сомнений, что только крупный хищник с чрезвычайно мощными челюстями мог нанести такие раны. Лисы исключены, они не охотятся в столь суровой местности и не обладают такой силой.