Когда-то там были волки

— А что еще делается, чтобы возродить шотландскую природу? — спрашиваю я миссис Дойл, желая разговорить ее. Я счастлива найти такого собеседника.
— Ой, много чего, дорогая. Начиналось все, я бы сказала, наперекосяк. Когда мы осознали, что из-за вырубки деревьев у нас остаются только несколько жалких рощиц каледонской сосны, то лесничие, вместо того чтобы сажать исконные растения, зачем-то попытались приживить здесь неродные хвойники! Безумие! Это губительно для местной флоры. Ну вот, и потом здравый смысл возобладал, и мы стали сажать эндемики и возвращать в лес бедных пропавших животных. Для начала бобров. Я слышала, к югу от нас владельцы земли платят за то, чтобы на их территориях водилась живность, так сильно они любят зверюшек. А скоро мы поедем на север, на заболоченные земли.
— А где это?
— На полуострове Амхойн. Там самое большое в мире торфяное болото. Оно хранит неисчерпаемые запасы углерода. Больше, чем любой лес, я полагаю.
— Серьезно?
— И они еще хотят построить там космодром! Не где-нибудь, а именно там! Болваны. Знаете, что происходит с торфом, если на него попадет искра? Он загорится и будет гореть бесконечно, выпуская весь этот углерод в воздух. Такие места требуют бережного отношения, а эти умники решили запускать оттуда ракеты! Видали вы таких кретинов, а?
Я киваю; этот рассказ и правда привел меня в ужас.
— А что вы будете там делать?
— Протестовать, конечно.
Я с восхищением смотрю на собеседницу.
— Надеюсь, вы не обидитесь на мои слова, но я встречала мало людей вашего возраста, которые так приветствуют идею сохранения природы.
— Ой, какая ерунда. Таких, как я, полно среди зеленых бузотеров. Мы еще ого-го!
Я слышу в ее голосе страсть, и душу согревает надежда.
— А знаете, в чем секрет, дорогая?
— В чем же?
— Все очень просто: не обязательно заниматься возрождением в очень больших масштабах. Можно начать с малого, со своего заднего двора. Я много лет выращиваю полевые цветы, и о! — какие только крошечные существа не наведываются ко мне в гости.
— Как чудесно, — с придыханием произношу я. — Можно я тоже как-нибудь наведаюсь к вам?
— Конечно, дорогая, это будет честь для меня, — отвечает миссис Дойл. — Внести свой вклад гораздо проще, чем многие думают, — добавляет она. — Но знаете, перемены многих пугают, — заключает пожилая женщина через некоторое время. — Однако дело в том, что, когда ты распахиваешь сердце для возрождения пейзажа, ты открываешь дорогу и для возрождения самого себя.
Проходит пара часов, и я успеваю поговорить с большинством членов клуба, а Дуглас — рассказать множество совершенно непристойных анекдотов, заставляя нас всех хихикать. Мы угощаемся вкусным сыром; когда я тянусь за мягким бри, миссис Дойл тихо предупреждает: «Не советую вам, дорогая. И только когда мы закругляемся, мне приходит в голову, что это удачная возможность выведать что-нибудь о Дункане.
— Миссис Дойл, — обращаюсь я к старушке, сворачивая оставшуюся шерсть так же, как она.
— Да, милая?
— Я заметила, что Дункан часто вас навещает…
— О, дай Бог ему здоровья. — Она очаровательно улыбается. — Мы все любим нашего Дункана.
Я не знаю, о чем именно собираюсь спросить, и в конце концов просто говорю:
— Он кажется очень добрым.
— О да, Дункан очень добрый. Очень. Вот почему мы все так часто зовем бедного парнишку к себе.
— Что вы имеете в виду?
— Этому мальчику нужна любовь. Семья.
Я с удивлением смотрю на нее. Мне как-то не приходило в голову, что это они о нем заботятся, а не наоборот. Что на самом деле это Дункан одинокий человек, нуждающийся в помощи.
После кружка вязания я еду в «Белого гуся». В переполненном людьми пабе сидит Лэйни. Она пришла со своими братьями и Фергюсом и пьет белое вино. Мне не хочется припирать ее к стенке, но, может быть, на публике она скорее согласится со мной разговаривать. Я направляюсь к ее столу, мужчины приветственно кивают мне, но Лэйни не здоровается. Она смотрит на меня молча, с ожиданием и кажется при этом измученной, усталой не по годам. Теперь она единственная владелица близкой к разорению фермы. Но по крайней мере, она больше не боится за свою жизнь.
 
— Привет, Инти, — здоровается со мной Фергюс. — Присоединишься к нам?
— Можно я украду у вас Лэйни на пару слов? — спрашиваю я.
Женщина колеблется, потом встает.
— Что вы пьете?
— Шардоне.
Я указываю ей на тихий уголок около камина и направляюсь к бару. Сначала я хочу заказать два бокала вина, но потом передумываю и беру себе минеральную воду.
Я протискиваюсь за каменную стенку и сажусь на диванчик. Здесь можно поговорить с глазу на глаз, никто не подслушает.
— Как у вас дела?
— Нормально, спасибо.
Я с трудом глотаю и признаюсь:
— Я волновалась за вас. Приходила проведать пару раз…
— Спасибо за еду и вино. О чем вы хотели поговорить?
— Сначала я хочу сказать, что мне жаль Стюарта. Сочувствую вашей утрате.
— С чего бы вдруг? Вы достаточно ясно выразили свое отношение к нему.
Правда? А я-то думала, я чертовски смягчила свое мнение.
— Как держится его семья? Родители живут в городе, да?
Она кивает, слегка разжимая стиснутые руки.
— Все время спрашивают, где Стюарт.
— Что вы им отвечаете?
— Что я не знаю.
Я собираюсь посочувствовать ей, когда она добавляет:
— Но это ложь.
Слова замирают у меня на языке.
Лэйни смотрит на меня, изучает мое лицо, а я в ответ разглядываю ее и от неловкости стучу по столу пальцами.
— Что случилось той ночью? — спрашиваю я. — После того как вы забрали его со станции?
— Я отвезла мужа домой, и мы легли спать. А когда проснулась, его не было. Так я всем рассказываю.
— А это правда?
— Стью сильно избили. На груди и на животе были ужасные синяки. Пока мы ехали домой, он сказал, что Дункан набросился на него, как будто с цепи сорвался, и это наводит на размышления. В машине он раскинул мозгами и пришел к выводу, что без серьезного повода никто не станет так кидаться на людей. И спросил меня, был ли у него повод. — Лэйни отхлебывает вина. Она говорит спокойно, размеренно, но я думаю, что вино ей необходимо, чтобы сохранять невозмутимость. — Я ответила «нет», — продолжает она. — Не могла представить, что случится, если муж узнает правду. Я солгала и унесла бы эту тайну с собой в могилу.
Но, полагаю, он все знал. Может, давно уже догадывался. Несмотря на слабость, он все-таки заставил меня свернуть в другую сторону. Куда мы направляемся, не сказал, но как-то притих. Потому я почувствовала неладное: Стью не злился на меня — только закипал. Он явно что-то задумал.
Внезапно я начинаю нервничать. Не знаю, почему она рассказывает мне все это. Я, конечно, хотела услышать ее версию, но не подозревала, что это будет так трудно. В мозгу у меня срабатывает предупреждение об опасности.
— Мы добрались до поворота к дому Дункана, — продолжает Лэйни. — Я остановилась. Стью велел мне ехать дальше, но я не могла. Он вылез из машины и ушел.
— Когда это было? В какое время?
Она качает головой — не знаю, потерялось в памяти. События она излагает, как конспект, упоминая о моментах, которые, должно быть, тысячу раз прокручивала в голове.
— Я тронула машину, чтобы ехать домой. Позвонила Дункану. Предупредила его, что Стью знает о нас и направляется к нему. Я подумала про Стюарта: да пошел он куда подальше, пропади все пропадом, пусть делает что хочет; может, если он нападет на полицейского, то в конце концов ему это с рук не сойдет. Но он был в таком состоянии… Мне известно, на что он способен в слепой ярости. Я не могла просто… не знаю. Что-то заставило меня повернуть назад. Наверно, я надеялась остановить его в случае чего. — Она выпивает вино почти до дна. — На повороте, где он вышел, я его не нашла, а потому двинулась дальше. Проехала мимо вашего дома, через лес. И тогда увидела вас.