Мертвые воспоминания (СИ)
— Долго ты, — Юра никогда не выговаривал, не орал, только чуть улыбался, и улыбка его напоминала Машину. — Думал, сбросила сына на меня и сбежала за границу.
— Если бы деньги были, я бы так и сделала, — настроение не располагало к его шутливому тону. Кристина привалилась плечом к косяку, дернула молнию на куртке. Взглянула на себя в зеркало над комодом и не узнала — отросшие волосы торчали из-за ушей, темно-бордовая краска смылась, обнажила проплешины, но нигде: ни в блеске усталых глаз, ни в плотно сжатых губах, ни даже в волосах этих чертовых — самой Кристины не было. Что она только не делала: и брилась налысо вслед за Даной, и красилась в кислотно-зеленый, и ноздри пробивала пирсингом, но отражение оставалось незнакомым.
Кристина устала искать собственное лицо.
Юра отнес мешок к ней в комнату и вернулся со Шмелем на руках — тот сонно протирал глаза кулачками и зевал мелким круглым ртом, Кристина скупо кивнула ему. Юра проверил щеколды на двери, залепил глазок кусочком пластилина и спросил чуть напряженно:
— Никого в подъезде?..
— Никого. Можешь спать спокойно.
Он просветлел. А вот Шмелю что-то не понравилось: то ли свет яркий, то ли Юрины объятия, то ли угрюмое материнское лицо, — и он мигом заверещал. Тоненько, по-девчачьи. Кристине захотелось заткнуть уши руками. Или даже сунуть носок ему в рот.
— Как съездила? — перекричать Шмеля не получилось, и Юра ловко перебросил его с руки на руку, пощекотал по животу. Шмель выгнулся дугой и зарыдал в полную силу.
— Унеси ты его, — Кристина разделась и, не оглядываясь, ушла на кухню. — Поесть-то приготовил?
— Конечно, — Юра пошел следом за ней, словно с мегафоном в руках. Кристина чувствовала их взгляды лопатками. — Я макарон наварил, а еще оладушки остались, на кефире.
— Идеальный муженек будешь кому-то, — Кристина отгородилась от них дверцей холодильника, съела холодный маслянистый оладушек. От криков у нее начинала трещать голова.
— Видишь, не твой даже, а счастья и тебе перепало, — Юра все же всучил ей ребенка, улыбнулся во все зубы и принялся, как фокусник, разогревать еду, дирижировать тарелками и вытряхивать крошки сахара из банки. На кухне он всегда размягчался, становился миролюбивым, и если бы еще Шмель так не орал… Она скосила глаза на лицо сына, чужого для Юры, родного для нее, но надоевшего, ненавистного. Кристина не чувствовала к нему ничего, кроме раздражения, и это было единственным во всей ее жизни, что вызывало стыд приливами жара к щекам, кололо в горле рыбьей костью и толчками будило по ночам. Багровое щекастое лицо, щелочки глаз в налившихся веках, слезы и сопли, реденькие брови — Кристина видела в нем свои черты, видела и черты его настоящего отца, но как-то неопределенно, неясно. И нос вроде бы ничей, и глаза чужие, а проскальзывает что-то в нем иногда, то ли опущенные уголки губ, то ли нахмуренность, то ли…
Шмель заорал ей в лицо, и она через силу прижала маленькую темную голову к груди. Подкинула сына на коленях, пытаясь качнуть, промычала что-то вроде извечного «а-а-а». Шмель задергался в руках.
— Ты его покормил? — вставила Кристина, когда Шмель чуть хватанул воздуха широким ртом.
— Покормил, марлю новую положил, укачал. Капризничает, по мамке соскучился. Пообщаетесь хоть.
— Я устала, — Кристина поднялась.
В ее комнате никогда не бывало темно — дрожал чуть голубоватый, холодный свет от уличного фонаря, раскачивался от кроватки к дивану. Вроде и живут высоко, и на районе всего три фонаря работают, но свет этот сводил Кристину с ума. Она задергивала шторы и пряталась под подушку, но чудилось, что свет беззастенчиво и нагло высвечивает ее, скрюченную, на матрасе, выставляет всем напоказ. Шторы, тюль и планка на окно не помогали, свет будто бы пробивался сквозь стену и мешал ей спать.
Кристина закинула Шмеля в кроватку, торопливо и пусто погладила его по голове, даже чмокнула в воздух над макушкой. Шмель, хоть и маленький, не был дураком — материнскую вымученную ласку не замечал, хватался за пластиковые перила, тянулся. Кристина в очередной раз с ужасом подумала, что будет, когда Шмель научится выбираться из кроватки, побежит следом, заканючит, а она и тогда ничего не сможет ему дать.
Даже уличного света хватало, чтобы разглядеть багрово-мокрый блин вместо Шмелиного лица.
Кристина сбежала. Крепко закрыла за собой дверь, чтобы крики остались в комнате. Хорошо еще, что третья их соседка, с которой Юра и Кристина снимали квартиру, на время переехала к подруге — они снова поцапались с Кристиной почти до крови и поклялись, что жить вместе не собираются. Яна, с которой Юра то пытался выстроить какие-то немощные отношения, то расставался, то встречался исключительно ради секса, выдала им напоследок, что слишком добра и не будет выгонять безмозглую Кристину с приплодом на мороз, а поэтому уйдет сама.
Но все знали, что она остынет и вернется. И снова будет вычерпывать чайной ложечкой Кристинин мозг, почему это у нее такой шумный ребенок и когда все эти вопли закончатся.
Юра заканчивал накрывать на стол:
— Успокоила бы хоть, покачала. Может, животик болит.
— Детей нельзя приучать к рукам, — буркнула Кристина, отщипывая хлебный мякиш. — Разбалованный вырастет.
— Это ему точно не грозит.
Ударило упреком, и Кристина заела его тремя макаронными рожками с кислым кетчупом. Юра смутился, кинулся наливать ей чай. В комнате поутихло. Шмель, может, и всхлипывал себе под нос, но почти успокоился, а это значит, что он скоро уснет. Все Кристина делала правильно. Он накормлен, он поиграл с Юрой, у него все в порядке.
Не такая уж она и плохая мать.
Да?..
Юра присел напротив, вяло подковырнул горелое тесто пальцем. Плечи и скулы у него были напряженные, и Кристина знала, что он хочет поговорить. Знала, что он испортит ей остатки аппетита, а поэтому давилась макаронами и заталкивала внутрь хлебные подсохшие корки, и заливала водой, и грызла сушки…
— Как день прошел? У кого квартиру разбирали? — решился Юра, отодвигая от себя пустую кружку.
— Да там разбирать-то нечего, — с набитым ртом ответила Кристина и прямо заглянула ему в лицо. — Дедок, ни жизни, ни смысла. Умер, и сам не заметил.
— Да уж… Каких только не бывает, да?
— Угу, — она вздохнула. — Ты если хочешь сказать, так говори, не надо мне этих долгих заходов. Я понимаю, что ты устал, и тебе надоело нянчиться с чужим ребенком, но денег лишних нет, и не предвидится. Даже на еду.
— Мне не трудно со Шмелем посидеть, — он примирительно поднял ладони в воздух. — Все равно же целыми днями дома, курс по веб-дизайну долгий, потом пока работу найду… Но и тебе надо с ним общаться, хоть иногда. Я же не могу как мать…
— И я, — Кристина втолкнула в себя последнюю макаронину и отложила вилку.
— Я серьезно вообще-то.
— Я тоже.
Юра уставился на нее — лицо у него было такое всепрощающее и даже с каплей извинения за свою слабость, что Кристине стало противно. Захотелось уйти, спрятаться и от него, и от сына.
— Я у нас вообще-то за добытчика в семье, а ты тогда отвечаешь за быт, уют и потомство, — голос скрипел по-старушечьи, Кристина морщилась.
— Это же не мое потомство, — он улыбался. — Ты не подумай, Шмель — классный, и нам с ним здорово, но я ему не мама. И не папа даже. Да и учиться проблематично с таким ребенком. Пока ползунки перестираешь, марлю на памперсы просушишь, пока выкупаешь… Поможешь мне завтра с купанием? Одному неудобно.
— Врешь. Просто хочешь, чтобы я помогла.
— Ну какой же я отвратительный человек, правда?
Она кривовато усмехнулась.
— Я тебя услышала. Как выйдешь на работу — я возьму Шмеля на себя.
— Ты уже так говорила. Но даже когда работа находится…
— Слушай, отстань от меня. Я устала, еще и полночи концерты эти выслушивать, кроватку трясти, а потом с рассвета за отрисовку садиться. Ты думаешь, продукты сами в холодильнике вырастают? У меня эти макароны из ушей скоро полезут, не могу эту гадость жрать. А ты, вместо того, чтобы помочь, подработать, только пилишь, что мамаша из меня не очень. Спасибо огромное. Ог-ром-но-е!