Всеблагое электричество

— Кто вы и что вам нужно? — спросил Берлигер, отворачиваясь от металлического ящика с картотекой.
— Меня зовут Августо Маркес, я частный детектив, — сообщил я и выложил удостоверение на рабочий стол хозяина кабинета.
За спиной скрипнула дверь, к нам заглянул бритый санитар и спросил:
— Все в порядке, док?
Профессор взмахом руки отпустил его, открыл кожаный футляр и водрузил на переносицу пенсне. Осмотрел карточку удостоверения и вернул ее мне.
— Что вам нужно, господин Маркес, и какое отношение к этому имеет доктор Бартон?
— Я разыскиваю одного из ваших пациентов.
По губам Берлигера скользнула ироничная улыбка.
— В самом деле? — произнес он, не скрывая недоверия.
Я не стал ни в чем его убеждать и протянул одну из полученных от Софи фотографий. Снимок Берлигер изучал куда внимательней удостоверения. Обожженное тело с вырезанными на коже именами откровенно заинтересовало его.
— Откуда у вас это? — спросил он некоторое время спустя.
— Передал наниматель. Мне надо узнать имя этого человека.
— Как я могу помочь вам?
— Ожоги получены два года назад во время пожара в отделении «Готлиб Бакхарт», которым вы тогда заведовали. Это один из ваших пациентов.
— Но его лицо полностью обезображено! — возразил профессор, бросая карточку перед собой.
Я постучал по ней пальцем.
— Шрамы. Порезы нанесены до пожара. Вы не могли их не видеть.
— Представляете, сколько у меня было пациентов? Я просто физически не мог следить за ними всеми!
— Даже за теми, кто содержался в карцере?
Профессор Берлигер остро глянул на меня и поджал губы.
— В карцере? Пожалуй, что-то такое припоминаю, — произнес он, потом спросил: — Зачем вы разыскиваете его?
— Мне за это платят.
— И все же?
— Какие-то личные противоречия с моим нанимателем. Это частное дело.
Берлигер отодвинул от себя фотоснимок и вздохнул.
— Прошло почти два года, увы…
— Петр, Питер, Пьер, Пьетро, Петрос… — начал перечислять я все возможные варианты имени, но профессор покачал головой.
— Поймите! — поднялся он из-за стола. — Все истории болезней сгорели при пожаре! Я ничем не могу вам помочь!
Я нахмурился и расправил плечи.
— Неужели не осталось никаких записей? Вы не облегчаете мои поиски…
Завуалированная демонстрация силы не произвела на профессора никакого впечатления, и он уже собирался указать на дверь, но вдруг кинул рассеянный взгляд на металлический шкаф картотеки и попросил:
— Одну минуту. Присаживайтесь!
Я не стал стоять столбом и опустился на жесткий и не слишком удобный стул. Пока профессор гремел ящиками и шуршал журналами, выискивая непонятно что, у меня появилось время осмотреть кабинет. Обставлен тот оказался на редкость скромно и даже строго.
Стол с электрической лампой, пара стульев для посетителей, зарешеченное окно и безликие металлические шкафы вдоль стен. Единственным отступлением от общей убогости выступала вешалка с дорогим плащом. Аскетом хозяин кабинета все же не был.
— А! Вот! — обрадованно воскликнул профессор и выложил на стол толстый и весьма потрепанный журнал. — Возможно, я все же смогу вам помочь…
Берлигер сдвинул рычажок выключателя, и раздался явственный электрический щелчок, но лампа не включилась. Загорелась она лишь после того, как профессор утопил соседнюю кнопку. Передвинув журнал в круг света, Берлигер принялся листать пожелтевшие страницы и медленно проговаривать имена.
— Вот! — обрадовался он минут через пять. — Питер Гард, тридцати трех лет. Холост, близких родственников нет. Поступил в лечебницу в апреле семьдесят восьмого.
Профессор остро глянул на меня, но имя мне ничего не говорило. Я записал его в блокнот, затем поднялся со стула и уточнил:
— С каким диагнозом он поступил?
— Шизофрения, — ответил профессор без малейшей заминки и, как мне показалось, соврал.
— Почему его держали в карцере?
Берлигер замялся. Лишь на миг, но и эта заминка от меня не укрылась.
— Склонность к членовредительству, — ответил профессор после этого, и вновь возникло ощущение, что он чего-то недоговаривает.
 
Сложно надавить на человека, когда за дверью караулят три бугая, а хвататься за пистолет я посчитал пока неразумным. Главное, что у меня появилась реальная зацепка.
Новый Вавилон — человеческий муравейник, отыскать человека в нем весьма непросто, но все мы оставляем следы. Я не мог прожить тридцать лет и три года и не попасть ни в один из государственных реестров.
Если только профессор попросту не выдумал имя, дабы отвязаться от незваного гостя. Исключать такой вероятности было никак нельзя. Берлигер совершенно точно не говорил всей правды, с ним стоило пообщаться в более располагающей к откровенности атмосфере. Например, в темной подворотне.
— Последний вопрос, профессор, — решил я пока больше не испытывать терпение хозяина кабинета, — у вас записан домашний адрес синьора Гарда?
— Нет.
— Откуда он к вам поступил?
— Здесь не указано. Удивительно, что я вообще хоть что-то нашел!
— Благодарю за содействие, — улыбнулся я напоследок, развернулся и зашагал к двери. Правую руку сунул в карман к пистолету. Лучше бы охранникам вести себя хорошо…
«Интересно, а почему профессор не поинтересовался, как удалось выйти на его след?» — мелькнуло в голове за миг до того, как я взялся за дверную ручку, и тут же меня пронзили миллионы электрических импульсов. Высвободиться не получилось, пальцы непроизвольно сжались и словно прикипели к меди; я затрясся, забился в судорогах, не в силах сдвинуться с места.
Больно не было. Боль растворилась во тьме. Все растворилось во тьме.
Просто раз — и погас свет.
Свет загорелся в голове. Вспыхнул и ослепил, не давая разглядеть происходившее вокруг. Я попытался зажмуриться, тут-то и обнаружил, что и без того лежу с закрытыми глазами.
Лежу. На спине. С закрытыми глазами. А в голове — ослепительные всполохи рукотворных молний.
Электричество!
Я дернулся и разлепил веки, но перевернуться на бок не получилось, а перед глазами все так и продолжало сверкать. Прошло никак не меньше пяти минут, прежде чем удалось хоть что-то разглядеть.
Подвал. Сводчатый потолок, неоштукатуренные кирпичные стены. Приоткрытая дверь, за ней — темнота.
Я лежал на каком-то столе или каталке. Лодыжки и запястья были зафиксированы железными обручами, грудь чуть ниже ключиц притягивал к доскам кожаный ремень. Не вывернуться.
Откуда-то со спины веяло теплом, я повернул голову в другую сторону и увидел раззявленную пасть топки с полыхавшим внутри огнем, полукруглое зарешеченное окошко под самым потолком и… собственную одежду на краю стола.
Я лежал голым, и этот факт меня нисколько не воодушевил.
Что за чертовщина здесь творится?!
Зачем понадобилось оглушать меня электротоком?!
Впрочем, сознание уже прояснилось, и я сразу понял зачем. Профессор Берлигер не собирался ставить под угрозу тайну своего исчезновения. Вопрос лишь в том, как он планирует поступить дальше…
Воображение нарисовало перспективы самые безрадостные, но сдаваться я не собирался и задергался, намереваясь высвободиться из пут. Тотчас откуда-то сзади вышел впустивший меня в клинику лысый санитар.
— Даже не думай! — грозно потребовал он.
Я перестал дергаться и расслабил мышцы.
— Вот и молодец! — расплылся в улыбке санитар и перетряхнул мою одежду. Из кармана вылетел блокнот с карандашами и перочинный ножик, но бугай не обратил на них никакого внимания и попытался натянуть на себя пиджак прямо поверх халата. Тот оказался ему катастрофически узок в плечах и затрещал по швам.
— Эй, ты что делаешь! — дернулся я, когда пиджак отправился в топку.
Бугай вздохнул, и открытое лицо с прямым носом и мужественным подбородком приняло печальное выражение.
— У самого сердце кровью обливается, — доверительно поведал он мне, обшаривая карманы брюк. — Такая ткань, такой покрой! Кучу денег стоит! И пришлось сжечь, будто ветошь. Кошмар!