Всеблагое электричество

И я ее получил.
Я стоял на вершине Кальварии и с высоты холма смотрел на незнакомый город.
Это не был Новый Вавилон, и за моей спиной не тянулась к небу ржавая железная башня. Три деревянных креста — вот и все, что было в этом сне. Неизменным остался лишь смог. Невысокие каменные дома тонули в сером мареве, будто в водах вышедшего из берегов Ярдена.
— Ты вернулся? — удивился Сновидец. — Уже?
— Как видишь.
— Хорошо. Жаль только, ты скоро умрешь.
Мне стало не по себе.
— Почему это? — возмутился я, хотя собирался спросить совсем о другом. — Почему я должен умереть?
— Сколько морфия ты принимаешь в день?
Я передернул плечами.
— Не важно! Можешь оказать мне одну услугу?
Белый силуэт встал рядом и взглянул на город. Полагаю, его взгляду открылась совсем иная картина. Порожденные наркотиком иллюзии крайне… изменчивы.
— Ты просишь об одолжении? Во сне?
— Да, прошу. Это странно?
— Необычно.
— Ты поможешь?
— Чего ты хочешь?
— Передать весточку одному моему знакомому, — пояснил я и с замиранием сердца уточнил: — Сделаешь?
— Ничего не выйдет, — покачал головой Сновидец. — Я не смогу попасть в сон человека, которого не знаю лично. Это невозможно.
— Дьявол! — выругался я. — Да забудь ты о снах! Просто пошли телеграмму! Я скоро рехнусь, если меня отсюда не вытащат!
— Откуда? — заинтересовался силуэт. — Откуда тебя нужно вытащить?
Я заколебался, но все же ответил:
— «Готлиб Бакхарт», тебе это о чем-нибудь говорит?
Сновидец рассмеялся.
— Психиатрическая клиника? Мне не доводилось слышать о тех, кто рехнулся в стенах этого заведения. Но ко многим возвращается рассудок именно там.
— Сделай это, — попросил я. — Сделай, и я заплачу. Назови свою цену!
До меня вновь донесся смех.
— Куда катится этот мир! Убийца-психопат предлагает мне деньги! Какая дьявольская ирония! Деньги — это последнее, в чем я нуждаюсь!
— Тогда я буду должен услугу.
На этот раз Сновидец не стал торопиться с ответом. Но в итоге лишь покачал головой.
— Увы, — проговорил он с нескрываемой печалью. — Я не способен помочь тебе. Я не могу проснуться. Сны не отпускают меня. Мы оба в ловушке, мой безумный друг.
— Тебе и необязательно просыпаться! Просто попроси кого-нибудь отправить телеграмму. Ты ведь Сновидец! Ты можешь зайти в чужой сон!
Силуэт человека медленно кивнул.
— Могу, — признал он. — И, если сделаю это, ты будешь должен мне услугу.
Я кинул взгляд на далекие всполохи молний и быстро сказал:
— Все что угодно!
— Все? Даже если придется кого-то убить?
Я заколебался, и Сновидец меня поторопил:
— Ну же! Решайся! Да или нет?
— Да, дьявол! — выкрикнул я. — Я убью, если понадобится! Убью!
— Поклянись!
Собеседник протянул мне свою светящуюся руку, я принял ее и сказал:
— Клянусь!
И сразу ощутил пронзившую сновидение дрожь.
— Ты не сможешь передумать.
— Проклятье! Я же поклялся!
— Ты поклялся, — подтвердил Сновидец и под гул налетевшего урагана спросил: — Кого надо известить?
— Его зовут Рамон Миро, — ответил я и по памяти продиктовал адрес бывшего напарника. — Он получит пятьдесят тысяч, пусть только вытащит меня отсюда!
— Как тебя зовут?
— Лев. Скажи, это Лев!
С неба начали срываться ослепительные разряды молний, я выкрикнул:
— «Готлиб Бакхарт», Берлигер, карцер! — а потом земля ушла из-под ног, и началось бесконечное падение в бездну.
 6 
Полагаете, будто к безумию ведут отчаяние и безнадега? Отнюдь. Отчаяние приводит к отчаянным поступкам, а безнадега придает им суицидальный характер.
К безумию ведет неопределенность. Когда не остается ничего определенного, когда начинаешь сомневаться во всем, даже в собственном рассудке.
«Вел я беседы с настоящим Сновидцем или общался с собственной галлюцинацией?» — вот что занимало меня, когда после вечерней электротерапии меня вновь заперли в карцере.
Окончательно я свихнулся из-за убойных доз морфия или действительно заключил сделку с другим сиятельным? Этот вопрос все крутился и крутился в моей голове, а стоило лишь уверить себя в реальности произошедшего, и сомнения наваливались с новой силой. Они рушили сосредоточенность и толкали в пучину неуверенности. До безумия оставался один крохотный шажок.
 
Собравшись с силами, я поднялся на ноги и принялся вышагивать по упругому войлоку из одного угла карцера в другой. Перетянутое смирительной рубашкой тело затекло, рук я давно не чувствовал, и, сколько ни пытался расправить плечи, желая ослабить завязки, эти попытки ни к чему не привели. Разве что начала пробиваться через наркотическое оцепенение боль от свежих побоев и старых ран.
Очень скоро колени подкосились от усталости, и я повалился на войлок. Закрыл глаза и попытался уснуть, но не сумел даже задремать. Слишком сильно перекроили сознание эксперименты профессора Берлигера, слишком много и часто кололи последние дни морфий.
Кости крутило, суставы ломало, нестерпимо хотелось пить. Смирительная рубашка насквозь пропиталась соленым потом, дыхание стало прерывистым и неровным. И адски раскалывалась голова. Сейчас я легко отрекся бы от чего угодно за стакан воды и пару глотков опиумной настойки, но никто не собирался меня ни в чем убеждать.
Знаете, почему дьявол не покупает человеческие души? Да просто они, как перезрелые яблоки, падают к его ногам! Мы сами — худшие враги самим себе, и самые лучшие искусители — тоже мы сами. Нет такой мерзости, которой человек не выдумал бы оправдания.
Чувствуя, как овладевает сознанием безумие, я перевалился на бок, уперся лбом в стену и поднялся на колени. Меня немедленно вырвало, ребра свело от боли, но зато слегка прояснилась голова. Я отодвинулся от забрызгавшей войлок рвоты и продолжил стоять на коленях. Просто стоял, не молился, нет.
Но не молился не оттого, что бесповоротно лишился веры; просто молиться надо по велению души, глупо просить о чуде в безвыходной ситуации. Чудес не бывает. Я знал это наверняка.
«Чудес не бывает», — так думал я, когда в коридоре послышались взволнованные голоса, а потом с лязгом распахнулась дверь карцера, и меня ослепил луч мощного электрического фонаря.
Но мнения своего я не переменил. Я не верил в чудеса. Я верил в сделки.
Только бы это не оказалась сделка с дьяволом…
— Вот он! — объявил доктор Эргант. — Но мы не можем его вам отдать. Пусть он и преступник, сюда он помещен по решению суда!
В следующий миг выряженный в полицейский мундир Рамон Миро толчком в спину запихнул врача в карцер и нацелил на сопровождавшего его санитара выдернутый из кобуры револьвер.
— Заходи! Пикнешь — пристрелю!
Парень повиновался.
— К стене! — приказал Рамон, и работники психиатрической лечебницы поспешно отступили вглубь карцера.
Автоматический револьвер «Веблей — Фосбери» четыреста пятьдесят пятого калибра, массивный и громоздкий, мог убедить воздержаться от глупостей кого угодно.
— Идти можешь? — спросил меня Рамон, не спуская глаз с пленников.
— Нет, — признался я.
— Тито, помоги ему!
Паренек в форменном плаще и фуражке с кокардой переступил через порог, и я качнулся вперед, поднимаясь с колен. Пошатнулся и не устоял бы на ногах, но племянник Рамона вовремя обхватил меня и выволок в коридор, где и оставил лежать на полу.
— Снимите смирительную рубашку! — потребовал я. — Быстрее! Рук не чувствую!
Тито ослабил завязки, и я замычал сквозь стиснутые зубы от боли, когда в пережатые руки начала возвращаться чувствительность.
— Стаскивай! — повторил я.
— Нам тебя еще мимо охраны проводить! — объявил Рамон, возвращая револьвер в кобуру. — На улице снимем!
— Проводить? Да кто нас выпустит?! С боем придется прорываться! — И, не став ничего слушать, я продолжил попытки сдернуть с себя ненавистное одеяние самостоятельно.