Всеблагое электричество

Мой сокамерник продолжал исступленно бить обломившейся щепкой свою безжизненную жертву, я же ухватился за каталку, подтянулся и навалился на нее грудью, но даже так едва не сполз обратно на пол.
Собравшись с силами, я вытолкнул тележку в коридор, захлопнул за собой дверь и заковылял к выходу из подвала. Колени подгибались, а щиколоток и ступней я не чувствовал вовсе, и все же сумел разогнать каталку, не зацепив при этом ни каменных стен коридора, ни запертых дверей больничных палат.
Мерзкий скрип расшатанного колеса летел впереди меня и наждаком резал слух, но спина взмокла от пота, а сердце колотилось как сумасшедшее вовсе не из-за волнения, просто все силы уходили на поддержание заданного темпа.
Толчок. Толчок. Толчок.
Всю дорогу я полулежал на каталке и лишь на финишной прямой заставил себя выпрямиться, только опустил при этом голову, скрывая лицо.
Выглянувший на скрип колеса из своей каморки охранник поначалу ничего не заподозрил, упер руки в бока и приготовился отпустить колкость в адрес уже с самого утра замученного работой санитара, а когда спохватился, было поздно. Прежде чем он успел замахнуться дубинкой, я направил на него каталку и припечатал к стене.
Сознания крепкий дядька не потерял, но сильный удар в живот заставил его согнуться и выронить оружие. Охранник быстро оттолкнул от себя каталку, распрямился и отлип от стены, да только к этому времени я уже упал на колени и схватил прорезиненную рукоять полицейской дубинки.
— Брось! — приказал дядька; вместо этого я ткнул его дубинкой в пах.
Щелкнул электрический разряд, глаза охранника закатились, и он сполз по стене на пол. Я заволок его в служебную каморку и, сдернув с головы платок, нацепил себе на голову серое кепи с эмблемой клиники. Тужурку брать не стал: халат санитара скрывал мои голые ноги, а куртка была для этого слишком коротка.
Вернувшись в коридор, я закинул дубинку на каталку и покатил ее вверх по крутому пандусу, выбираясь из подвала. Но только отпер дверь и втолкнул тележку в широкий коридор первого этажа, как сразу послышался удивленный возглас.
— Куда?! — рявкнул охранник, которого не провел мой маскарад.
Он рванул рычаг тревожной сигнализации, раздался страшный трезвон. Я попытался повторить свой трюк и сбить парня с ног каталкой, но расстояние между нами было слишком велико, и охранник резким пинком оттолкнул от себя тележку, перевернув ее набок. Я повалился на пол следом, сразу взмахнул дубинкой, рассчитывая не столько зацепить противника, сколько отогнать, и вновь просчитался. Парень раскусил нехитрую уловку, выгадал момент и со всего маху врезал мне дубинкой по голове.
Удар пришелся по темечку, и сознание оставило меня еще раньше, чем затрещали электрические разряды…
Очнулся я в карцере с полом и стенами, обитыми толстым слоем белого войлока. Попытался пошевелиться, не смог и насмерть перепугался, что паралич вернулся, лишь после осознав, что попросту затянут в смирительную рубашку. Все тело затекло, голова раскалывалась от боли, а правый глаз заплыл и не открывался, но тем не менее я был жив.
Удивительно? С учетом убитых при побеге санитаров — да.
В пересохшем рту стоял вкус крови, дьявольски хотелось пить. Пить и дышать. Набрать полную грудь воздуха никак не получалось: то ли были сломаны ребра, то ли слишком туго затянуты завязки смирительной рубахи.
И все же я ни о чем не жалел.
Ни о чем…
А потом распахнулась дверь, и в карцер вошли два незнакомых санитара, у одного в руке была зажата электрическая дубинка, второй стискивал толстыми короткими пальцами стеклянный шприц.
Я попробовал подсечь ногой лодыжку парня с дубинкой, но тот легко уклонился и навалился сверху, прижимая к полу. Его напарник воспользовался шприцем, и белые стены немедленно закрутились, сливаясь в калейдоскоп безумных видений.
Резкие удары по почкам я почувствовал, уже проваливаясь в забытье.
— Сволочь! — выругался кто-то из санитаров, но могло и почудиться.
К этому времени вокруг меня уже раскинулась белая бездна, я парил в ней, парил и парил. Я стал центром мироздания. Был только я, все остальное потеряло всякое значение. Чертов морфий…
 
А потом меня потянуло куда-то вниз, и я рухнул к земле, словно повторяя свой давний прыжок из горящего дирижабля. Только теперь я несся, стремительно набирая скорость вплоть до самого конца, а удар оказался столь силен, что комья спекшейся земли разлетелись на сотни метров по выжженной огненным ливнем степи.
— Снова ты! — раздался безликий голос в моей голове.
Я неожиданно легко выбрался из огромной воронки, огляделся и увидел неподалеку знакомый белый силуэт.
— Как ты это делаешь? — последовал новый вопрос. — Как забираешься в мои сны?
— Это мой сон, — возразил я, с некоторой оторопью вступая в спор с собственным подсознанием.
— Вовсе нет, — возразил силуэт, повел бесплотной рукой, и в тот же миг сквозь корку спекшейся земли начала пробиваться молодая трава.
Не успел я и глазом моргнуть, как вокруг раскинулся зеленый луг.
— Это мой сон, — сказал силуэт, но я лишь покачал головой.
Трава почернела, цветы засохли, деревья зашуршали ломкими листьями.
Наступила ночь.
Теперь мы стояли в проклятом саду моего фамильного особняка, и единственным светлым пятном в округе был чуждый этому видению силуэт моего неведомого собеседника.
— Дьявольщина! — присвистнул он.
И столько прозвучало в его голосе удивления, что я не удержался и спросил:
— Кто ты?
— Сновидец, — последовал быстрый ответ. — А кто, черт побери, ты такой?
Я рассмеялся. Происходящее меня забавляло.
Морфий и воображение сиятельного — убойное сочетание.
— Хозяин этого сна, — ответил я, желая позлить собеседника.
— Нет! — отказался поверить тот в это заявление. — Я могу входить лишь в сны знакомых людей!
— Значит, мы знакомы, только и всего.
Силуэт ничего не ответил, прикоснулся к ветке мертвого дерева и черный лист в его пальцах моментально налился молодой зеленью.
— Знакомы? — медленно проговорил Сновидец. — Это невозможно. У меня не столь широкий круг общения, и я знаю все их кошмары наперечет.
Я оглядел воссозданный воображением сад и усмехнулся.
— А это не кошмар. Знаешь такое слово: «ностальгия»?
— Да, здесь слишком спокойно для кошмара, — признал силуэт. — И я больше не чувствую боли. Мне легко. Ничего не болит. Удивительно…
— Это все морфий, — сообщил я, наблюдая за тем, как в черном небе начинают расцветать всполохи далеких зарниц.
— Наркотики разрушают мозг, это чистое зло. Но иной раз боль бывает просто невыносима. Я буду иногда приходить в твои сны, хорошо?
— Приходить? — переспросил я, и вдруг ответы собеседника, будто кусочки мозаики, сложились в единое полотно. — Ты сиятельный?! — охнул я. — Ходить по сновидениям — твой талант?
— А ты догадлив! — рассмеялся Сновидец.
— Проклятье! — выдохнул я, не в силах поверить в собственную удачу, но прежде чем успел попросить об одолжении, на сад налетел стремительный вихрь. Он сорвал с деревьев черные листья, закрутил их вокруг меня ворохом электрических разрядов, и сон стал рассыпаться на отдельные куски.
— Нет, постой! — крикнул я, но меня уже вышвырнуло прочь.
Начался сеанс электротерапии.
По завершении процедуры и унизительного кормления бульоном через всунутый в пищевод шланг меня вернули в карцер. Просто зашвырнули с порога внутрь, наподдав напоследок коленом под зад.
Я так и остался валяться на обитом мягким войлоком полу. Меня ломало, во рту стоял горький привкус желчи. Взбешенный попыткой бегства профессор решил до предела увеличить длительность электротерапии, и это принесло свои плоды.
Мне было все равно. Не хотелось шевелиться, дышать, жить… Поэтому я просто лежал. Лежал и ждал вечера. Точнее — неизменного укола морфия.
Доза морфия была мне просто необходима.