Мое не мое тело. Пленница (СИ)

Он вытянулся, церемонно кивнул:
— Да, мой карнех. — Он помедлил: — А что говорит Тарис?
Я поднялся, намереваясь уйти:
— Ничего не говорит. Она в метаторе.
Абир-Тан отшатнулся, в глазах на мгновение мелькнул ужас, тут же сменившийся какой-то расслабленной мягкостью. Но он промолчал.
Дверь щелкнула с шипением, заставив меня повернуться. Я увидел Пруста. Он задрал голову, вытянулся:
— Мой карнех, Зорон-Ат срочно просит вас зайти.
Внутри все ухнуло. Будто бросили огромный камень на дно глубокой шахты. С глухим мощным звуком, запускающим вибрации. Я посмотрел на часы — прошло сорок минут с тех пор, как я вышел.
В ушах зашумело, меня обдало волной нестерпимого жара, я оглох на несколько мгновении, сжал кулаки.
Провал.
Хотелось схватить Пруста за грудки, трясти, как плодовое дерево. Но мальчишка ни в чем не виноват. Виноват я один.
Я, наконец, взял себя в руки. Одернул китель. Пруст стоял у двери вытянутый, напряженный. Челюсть сжата, подбородок задран. Но глаза… Он уже хорошо изучил меня и теперь боялся до одури. Он то и дело бросал опасливые взгляды, но тут же отводил — не выдерживал.
Я стиснул зубы так, что заломило челюсть, посмотрел на мальчишку:
— Он что-то сказал?
Пруст вытянулся еще сильнее, аж подскочил:
— Никак нет, ваше превосходительство.
Я бросил взгляд на Абир-Тана. Он тоже был напряжен, стоял у стола, сдвинув брови. Приосанился:
— Мой карнех, могу я сопроводить вас?
— Зачем?
— Я тоже хочу знать результат.
Я коротко кивнул и вышел. Абир-Тан вышел следом, Пруст замыкал. У дверей лаборатории я остановился. Несколько раз глубоко вздохнул. Плевать, что другие видят мои терзания. Сейчас — плевать, как никогда. Я боялся услышать одно — что девчонка мертва.
Дверь дрогнула, зашипела. Я вошел, Абир-Тан — следом. Пруст остался в коридоре.
Зорон-Ат стоял посреди лаборатории, заложив руки за спину. Перекатывался с пятки на носок и не остановился, когда я вошел. Так и продолжил. Это выдавало крайнюю степень напряжения. Бледный, взмокший. Глянцевая лысина ловила огни ламп.
Я посмотрел на шкалу. Белая. Лишь таймер продолжал отсчитывать время. Только теперь я понял, что не слышу знакомого писка. Все это значило только одно — неудачу. Я не достиг ничего. Ничего.
Я все же посмотрел на толстяка:
— Что ты мне скажешь?
Медик обтер лоб одноразовой салфеткой. Он медлил. Наконец, взял себя в руки:
— Неудача, мой карнех.
Я стоял молча, тяжело и шумно дышал. Только бы не сорваться и не разнести эту лабораторию к чертям. Но как удержаться? Жаль, что не изобрели дерьма, позволяющего отматывать время назад. Скольких ошибок можно было бы избежать.
Мне некого было винить. Лишь самого себя.
Я посмотрел на Абир-Тана, на вытянутую розовую рожу. Сейчас я меньше всего хотел видеть его сочувствие.
— Выйди вон.
Он мгновение медлил, кольнул меня острым взглядом и молча вышел.
Я выудил из кармана сигарету, какое-то время просто стоял, утопая в дыму. Немного отпустило, но лишь затолкало гнев и разочарование куда-то подальше. Казалось, в горло. Встало комом, который хотелось сглотнуть или выплюнуть.
Я больше не желал ничего спрашивать. Все было предельно ясно. Я посмотрел на толстяка:
— Верни мне колбу.
Зорон-Ат кивнул, подошел к держателю. Занес было руку, но остановился, сосредоточенно смотрел. Вывел какую-то таблицу. Наконец, повернулся:
— Рано, ваше превосходительство. Эфир еще в системе.
Я кивнул. Что оставалось — только кивать. Я тяжело опустился на кушетку, прислонился к стене. Смотрел, как толстяк суетится вокруг метатора. Это казалось мышиной возней. Каким-то животным инстинктом. Он представлялся мне сейчас жирным глянцевым жуком, обустраивающим нору. И проку от него было ровно как от жука.
Я сглотнул, все еще пытаясь протолкнуть проклятый ком в горле. Слюна была горькой от табака.
— Зорон.
Он обернулся, насторожился:
— Да, ваше превосходительство.
— Скажи честно: были случаи, когда замещение закончилось удачей? Ты сам это видел?
Он кивнул:
— Случаи, безусловно, были, ваше превосходительство. Иначе я никогда не позволил бы себе обнадежить вас и сиятельного архона. Они подробнейшим образом описаны в трудах…
 
— …ты сам видел? Своими глазами?
Я поднялся, чувствуя, как по венам вновь разносится пожар. Я предвосхищал его ответ.
Толстяк покачал головой:
— Лично — никогда, мой карнех. Но наука…
Я приблизился в несколько широких шагов, схватил его за грудки и тряхнул:
— Наука? — Тряхнул еще и еще: — Наука? Ты считаешь, что весь мир — твоя лаборатория? А вокруг — лабораторные животные? Жабы? Крысы? Псы? Так ты считаешь?
Он вцепился в мои руки, лицо покраснело:
— Ваше превосходительство, прошу!
Я вновь тряхнул его:
— Ты пойдешь под суд, Зорон-Ат.
Он вытаращил глаза:
— За что, мой карнех.
— За некомпетентность.
Теперь толстяк побелел, как полотно. Я разжал пальцы, нехотя отстранился.
— Ваше превосходительство, — он оправлял ворот, — почти все зависит от исходных данных. От совпадений, от процентов. Это очень сложные подсчеты. И в каждом конкретном случае эти цифры совершенно разные.
Я вновь схватил его за ворот:
— Какой процент мне поставить на то, что тебя оправдают?
Зорон-Ат молчал. Не вырывался. Просто смотрел мне в лицо. И моргал в такт размеренному писку.
Мы переглянулись, прислушиваясь. Толстяк утер лицо, кинулся к приборной панели. Разворачивал, смотрел, сверял. Я видел, как побелевшая шкала на моих глазах дрогнула, будто пошла мелкой рябью, и окрасилась в синий.
Зорон-Ат утер губы тыльной стороной ладони, посмотрел на меня безумными глазами:
— Ваше превосходительство, сцепка возобновилась.
  
Глава 14
 
Я глубоко вздохнул, чувствуя, как наливаются вены на висках, как бьется пульсом кровь. Если толстяк ошибся, я его убью. От напряжения заломило мышцы. Я, не отрываясь, смотрел, как Зорон-Ат снова копошился у метатора. Твою мать, у него дрожали руки. Пальцы ходили ходуном. Если он врал, чтобы потянуть время…
— Зорон!
Он вздрогнул всем телом и обернулся. Как вор, пойманный с поличным.
Он едва заметно склонил голову:
— Ваше превосходительство?
— Ты не ошибся?
Толстяк вновь посмотрел на приборы, дотошно сверялся пару минут. Наконец, снова повернулся и покачал головой:
— Не думаю, ваше превосходительство. На данный момент восприимчивость донорского тела восемьдесят четыре процента. Это прекрасный показатель.
Послышался тихий нарастающий гул — в держателе метатора раскручивалась драгоценная колба, из которой пробивался белый луч. Зорон-Ат сглотнул, посмотрел на меня. Глаза бегали — в нем не было уверенности. Но я видел ликование фанатика. Безудержное, вороватое, нездоровое. Ему было плевать на результат, его до дрожи увлекал процесс. Абир-Тан был прав… Мир для толстяка полон жабами, которых бесконечно можно резать. Тут же вскрывать следующую, раз предыдущая сдохла.
Я вернулся на кушетку:
— Докладывай мне о малейшем изменении.
Зорон-Ат с готовностью кивнул, взгляд метнулся к двери. Он надеялся, что я уйду. Я буквально чувствовал его нетерпение.
Но я не уйду.
Я лег на кушетку, подложив под голову стопку белоснежных полотенец, пахнущих больницей. Во взгляде толстяка читалась паника:
— Ваше превосходительство, это долгий процесс. Может занять десятки часов.
Я подложил под голову руку:
— Я останусь здесь. И ты не смей выходить.
Зорон-Ат снова утер лицо:
— Как прикажете, ваше превосходительство.
Но в тоне уже не было энтузиазма. Толстяк поник, будто на плечи давила неподъемная ноша. Я, не отрываясь, смотрел на него, и ему было от этого не по себе. Он предпочитал резать жаб подальше от чужих глаз.
С моего места прекрасно просматривался таймер и синяя шкала. Я какое-то время пристально смотрел на нее, но не видел никаких изменений. Шкала будто застыла. Лишь раздавался размеренный писк, и неутомимо бежали бешеные цифры таймера, отмеряющие доли секунды.