Мое не мое тело. Пленница (СИ)

Ожидание равносильно пытке. Всегда. Но сейчас она казалась особо изощренной. Я понимал, что просто присутствую, от меня ничего не зависит. Ничего не изменится, если я уйду, лягу спать в своей каюте. Но неумолимо казалось, что все пойдет прахом, если я выйду хотя бы на секунду. Какое-то дремучее суеверие, которое оказалось сильнее меня.
Я взглянул на таймер — прошло четыре часа. Стояла глубокая ночь. А шкала не двигалась… Толстяк сидел за столом, пил чай из стеклянного стакана. Я поймал его взгляд:
— По-прежнему без изменений?
Зорон-Ат лишь кивнул. Я закурил, меня чудовищно клонило в сон.
Шкала застыла на отметке в одиннадцать процентов еще два часа назад, словно приклеенная. Колба в держателе по-прежнему вращалась, писк не умолкал, но процесс не прогрессировал. И это беспокоило. Очень беспокоило. Я ждал пересечения отметки в тридцать процентов. Толстяк мог врать, ошибаться, заблуждаться, но я цеплялся за его слова.
Дверь содрогнулась, зашипела. Раздался стук каблуков. Я прекрасно знал эти шаги. Как и Абир-Тана, я всегда узнавал Кьяру по шагам. Ее каблуки издавали характерный звук с проскальзыванием, когда она крутила задом, будто он был грузиком маятника. Она сделала несколько шагов, окинула взглядом лабораторию. Какое-то время пристально смотрела на шкалу, и по ее лицу пробежала едва заметная тень.
Кьяра будто очнулась. Уголки губ приподнялись, глаза сверкнули:
— Зорон-Ат, вы держите его превосходительство в заложниках?
Толстяк неохотно поднял голову:
— Это не входит в мои полномочия.
Кьяра  фыркнула, медленно направилась ко мне, лениво покачивая бедрами. Соблазняла. Она опустилась на корточки у кушетки, погладила мою руку:
— Порой мне кажется, что ты сошел с ума… Я ждала тебя.
Ей было плевать на присутствие Зорон-Ата. Кажется, если бы я захотел, она без колебаний оголилась бы прямо здесь. Она вела себя неподобающе, но это давно никого не смущало.
Я не ответил.
Она положила руку мне в пах, поглаживала через плотную ткань:
— Тебе нужно отдохнуть, Нор. В последние дни ты сам не свой. И этот кошмар той ночью. Ты почти не спал. Я хочу снять это напряжение.
Кьяра едва не ложилась на меня. С надеждой заглядывала в глаза, облизывала красные глянцевые губы. Я был усталый, разбитый, напряженный. Мне было не до этого, но под ее теплыми пальцами ощутимо подрагивало, тяжелело. Я перехватил ее руку, отвел:
— Не сейчас.
— Почему?
— Я обязан объяснять?
Она с сожалением покачала головой:
— Кто я такая, чтобы ты мне что-то объяснял… Ты каждый раз на что-то надеешься. А потом неизменно разочаровываешься… Мне больно смотреть на эти мучения. Давно бы оставить эту идею.
Она вдруг поднялась, будто испугалась, что сказала что-то  лишнее. Я пристально посмотрел на нее:
— Ты была бы довольна?
Кьяра какое-то время молчала, будто не знала, что ответить. Наконец, повернулась:
— Я была бы довольна, если бы ты не терзался. Доброй ночи.
Она развернулась и поспешно вышла прежде, чем я успел ее прогнать. Предчувствовала. Но ее слова… Я был почти уверен, что дверь тогда открыла именно она. Она боится, что станет ненужной, как только вернется Этери. Но она слишком мало знала.
Я заложил руки за голову, долго смотрел в проклепанный потолок. Слушал писк датчиков. В голове было пусто, будто начисто вымели метлой. Две почти бессонные ночи… Третья давала о себе знать. Надбровья будто наливались свинцом, давили на глаза. Я прикрыл веки, стараясь расслабиться, разогнать напряжение. Сам не заметил, как заснул.
— Мой карнех, — толстяк тряс меня за плечо.
Я резко открыл глаза, инстинктивно схватил чужую руку и сжал пальцы на запястье. Через мгновение опомнился, отпустил:
— Говори.
Зорон-Ат нервно обтер потное лицо салфеткой:
— Ваше превосходительство, вымещение завершено.
Я сел рывком. Не отрывал глаз от потного лица толстяка:
— Повтори.
Он кивал. Мелко, часто. В глазах застыло какое-то безумие, перемешанное с паникой.
— Кажется, все удалось…
Я поднялся на ноги, смотрел на него сверху вниз:
 
— Кажется? Что ты несешь? Что значит «кажется»?
Зорон-Ат попятился. На щеках выступили розовые пятна.
— Я никогда не участвовал в процессе, ваше превосходительство. Я знаком с ним лишь в теории…
Хотелось вновь схватить его за китель, тряхнуть. Но я сдержался. Этот ланцетник не понимал всю важность ситуации. Или не хотел понимать. Я утер лицо ладонями, прочесал пальцами волосы. Невыносимо хотелось пить. Я огляделся в поисках кувшина, кивнул Зорону:
— Дай воды.
Он метнулся к столику с колпаком у медицинского кейса, налил в бокал и подал дрожащей рукой. Жидкость плескалась так, что залила его рукав. Я выхватил бокал, опрокинул в горло содержимое. В воде попадалось мелкое крошево льда.
Стало лучше. Только теперь я заметил, что в огромные иллюминаторы вливался дневной свет, будто наполнял пространство воздухом, объемом. Я взглянул на часы: без четверти двенадцать. Не помню, когда я в последний раз столько спал… И никто не потревожил… Вероятно, Пруст никого не пропускал. Мальчишка далеко пойдет. Не смертельно: Абир-Тан в состоянии решить все текущие вопросы без меня. Даже если нажрался.
Я посмотрел на висящую в воздухе шкалу. Только сейчас осознал, что писк прекратился. Таймер замер. Шкала прогресса была полностью синей. На все сто процентов.
Я напряженно ловил взгляд Зорон-Ата:
— Ну?
Он молчал, лишь облизывал губы. Высовывал язык, как змея.
— Что с телом? Она жива?
Толстяк предусмотрительно отошел на несколько шагов:
— Пульс нитевидный. Температура тела ниже критической отметки.
— Что это значит?
Я уже чувствовал, как по венам разливалась лава. Под кожей пекло, лихорадило. Зорон-Ат сказал лишь о том, что вымещение завершено. Формально процесс окончен, но это не дает гарантий, что девчонка выжила.
Я сделал шаг к толстяку, и он тут же выставил панель с индикаторами, чтобы отгородиться. Боялся, сукин сын! Он сам не знал!
Я сцепил зубы, чтобы не сорваться, шумно дышал:
— Она жива?
Зорон мучительно сглотнул:
— По медицинским показателям — нет. Но приборы фиксируют мозговую деятельность. Согласно научному исследованию Камир-Гана, который провел два результативных вымещения, это состояние является нормой,  и жизнедеятельность донорского тела возобновится через несколько часов. — Он помедлил, попятился еще на несколько шагов и опустил голову: — Если за это время не произойдет отторжение…
Я на миг потерялся во времени и пространстве. Будто оказался в черной глубине космоса, лишенного звезд. Ослеп и оглох.
— Ты не говорил об этом! — Я так стиснул зубы, что поплыло перед глазами. — Ты никогда не говорил об отторжении, сукин ты сын!
— Говорить об этом раньше было совершенно беспочвенно… — он произнес это так буднично, будто я спрашивал о погоде.
— Что это значит?
— Здесь три варианта, мой карнех. — Голос ланцетника вдруг окреп, когда он начал вещать о своих научных теориях. Он будто на глазах обрел значимость. — Первый: пересаженная сущность заякорится в теле, и все завершится так, как должно. Второй: сущность не сумеет закрепиться, и отторгнется. Чем в этом случае станет донорское тело, доподлинно не известно.
Он замолчал, сделал вид, что занят показаниями приборов.
— А третий? Третий вариант?
Толстяк нервно переваливался с пятки на носок:
— А третий… Мы теряем и тело и сущность. Если гибнет физическое тело, сущность гибнет вместе с ним.
Я вновь онемел. Какое-то время стоял бездумно, чувствуя, как клокочет внутри. Наконец, посмотрел на держатель метатора. Колба больше не вращалась, не исходила светом. Она…
Я кинулся к прибору, взглянуть поближе. Колба была совершенно пуста и чиста, будто только что вышла с конвейера. Я протянул руку, но толстяк остановил:
— Не трогайте, ваше превосходительство. Я не уверен, что сейчас это можно сделать. Там могут остаться пары.