Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Три штуки осталось. 
— А до пайка жить да жить, — философски изрек Никитин, беря папиросу, — я, конечно, с табачком пролетел сильно. Пришлось этому жмоту на вещевом складе подкинуть. 
— Коля, быть красивым в наше время — дело нелегкое. 
— И не говори. — Никитин поднялся. — Холодно все же. 
Они курили, и плотный папиросный дым висел в остылом воздухе подъезда. Он был похож на комья снега, повисшие под потолком. 
За тусклым от грязи, перехваченным бумажными крестами окном подъезда плыл январь сорок третьего. Тревожный и студеный. Где-то, как писали газеты, на энском направлении шли бои. Их ровесники в ватниках, потерявших цвет, в шинелях, измазанных кровью и глиной, умирали и побеждали. 
Этих двоих война сама отторгла от себя. Она смяла их, покрыла тело рубцами, хотела сломать, но не смогла. Молодость брала свое. Она помогла им залечить раны, помогла найти новое дело. Конечно, им было обидно слушать горькие слова женщины из третьей квартиры. Обидно. Но вины своей перед ее мужем они не чувствовали. Ведь не в ОРСе [34] и не на продскладе поджирались они. Жизнь вновь вывела их на линию огня. 
Внизу хлопнула дверь, послышался хозяйски-строгий голос участкового и испуганная женская скороговорка. На площадку поднялся запыхавшийся участковый и женщина лет шестидесяти, закутанная в темный вязаный платок. Белов сразу же отметил какое-то несоответствие в ее одежде. Валенки, подшитые светлой резиной, этот платок и пальто черного драпа с потертым воротником из чернобурки. Причем голова зверя висела над правым плечом, хитро вытянув остренький нос. Пальто было явно не по росту и напоминало по длине кавалерийскую шинель. 
— Вот, — переводя дух, доложил участковый, — вот, товарищ старший лейтенант, и домохозяйка Ольги Вячеславовны, значит, Наумова Лидия Алексеевна. Такая у нее, значит, профессия. 
— Где Ольга Вячеславовна? — спросил Белов. 
— А где ей быть? Дома небось. 
— Мы звонили, стучали, никто не открыл дверь. Когда вы ее видели в последний раз? 
— Так утром сегодня, карточки ей отоваривала. 
— Она никуда не собиралась уходить? 
— Так Ольга Вячеславовна зимой никуда не ходют. 
— У тебя, мамаша, ключи от квартиры есть? — вмешался в разговор Никитин. 
Он не любил продолжительных бесед, как всякий человек действия. 
— Ну? 
— Чего «ну»? — передразнил Никитин. — Я тебе не мерин, а офицер московской Краснознаменной милиции. 
Наумова посмотрела на Никитина с испугом, видимо, полный титул московской милиции сыграл свою магическую роль. 
— Есть, — ответила она. 
— Открывай. 
— Ольга Вячеславовна сердиться будут. 
— Мы ее, мамаша, уговорим. 
— Ну, если так... 
Сказала Наумова это с видимой неохотой, поглядывая на трех милиционеров недоверчиво. 
Она раскрыла большую клеенчатую сумку, достала связку ключей. Их было много, штук шесть. И Белов почему-то вспомнил пьесу «Васса Железнова», которую смотрел перед войной, и вспомнил брата Вассы — Прохора, который собирал странную коллекцию ключей и замков. Много, наверное, отдал бы он за этот набор. 
Никогда еще не приходилось Белову видеть столь сложные конфигурации бородок ключей. Они по форме напоминали маленькие крепости с зубчатыми стенами и приземистыми башнями по бокам. 
— Да, — изумился Никитин, — штучная работа, большой цены вещь. 
Наумова как-то испуганно подошла к двери, постояла некоторое время, не решаясь вставить ключ в замок, потом трясущейся рукой попыталась вложить его в фигурную скважину. 
— Эх, мамаша, — Никитин взял у нее из рук связку и начал работать ключами. 
Замки щелкали, отдавались металлическим звоном. Наконец первая дверь распахнулась. Никитин достал фонарик и осветил полумрак тамбура. Еще одна дверь. Еще набор замков. 
Они увидели темный коридор, пол его был застелен ковровой дорожкой, на которой что-то лежало. 
— Я же убиралась утром, — сказала за спиной Никитина женщина, — все в порядке было. 
— Хозяйка! — позвал Никитин, войдя в коридор. — Эй, есть кто живой? 
 
Белов, войдя следом за ним, нажал на рычажок выключателя. 
Свет в Москве давно был тусклым, фонарь мутного хрусталя, зажатый по бокам грудастыми серебряными дамами, висел под потолком. Никитин наклонился над темным предметом на ковре. 
— Между прочим, котиковая шуба, — сказал он. 
Никитин предчувствовал событие, и сердце его наливалось яростью. 
— Подожди, — Белов распахнул дверь в комнату. 
Большой круглый стол, стулья, картины на стенах. Вторая дверь вторая комната. Письменный стол, модели мостов, паровоз с большими медными колесами. Плотный ряд фотографий в темных рамках, написанный маслом портрет человека в путейской форме, диван. Третья дверь — третья комната. Совершенно темная, запах духов и еще чего-то, а вот чего, Белов не понял. Он лучом фонаря пересек комнату. Стены, обитые голубым материалом, голубые шторы, голубой ковер на полу, стол, шандалы со свечами... 
На полу лежала женщина в голубом халате, беспомощно откинув в сторону руку. 
— Никитин! — крикнул Белов. — Свет! Немедленно свет! 
Он наклонился над женщиной, взял ее почти невесомую руку, нащупывая пульс. Наконец под пальцами дрогнула кожа. 
— Врача! — крикнул Белов. — Никитин, звони нашим! 
  
Данилов
 
В странно голубой комнате горели свечи. Свет их прыгающе отражался в двух огромных зеркалах. Пахло лекарствами, духами и ладаном. 
Данилов взял со стола странную колоду карт. Выкидывая одну за одной, он глядел на сложное переплетение фигур и цифр на атласных рубашках и вспомнил, как в четырнадцатом году в Брянске, когда он был еще совсем юным реалистом, все покупали гадальные карты девицы Ленорман, предсказавшей гибель Наполеона. 
— Доктор, — спросил Данилов, положив карты, — как она? 
— Ее ударили тупым предметом по голове, она потеряла сознание. Но сердце крепкое, думаю, все будет в порядке. 
Вошел Муравьев, с интересом оглядел комнату. 
— Иван Александрович, мы тайник нашли. 
— Где? 
— В гостиной. 
— Пустой, естественно? 
— Конечно. 
Данилов встал, прошел по коридору мимо сидящих, как скованные, испуганных понятых и вошел в гостиную. Огромный ковер был скатан в трубку, и в полу зияло квадратное отверстие. 
Данилов подошел, опустился на колени. 
— Ну-ка, посвети мне. 
Эксперт зажег фонарь, и Данилов увидел металлический ящик, вделанный в пол, крышка его была умело покрыта паркетом, так что почти не отличалась от остальной поверхности. 
— Посвети-ка, посвети. 
Луч света уперся в дно ящика, покрытое пылью, в углах засеребрилась паутина. 
— Я так думаю, что в этот тайник года четыре никто не заглядывал. Ищите, просто так хиромантов у нас в городе по голове не бьют. 
Он снова вернулся в эту странную комнату, напоминающую кадр из какого-то немого фильма, которые крутили во время нэпа на Тверской. 
— Мы сделали ей укол, — повернулся к нему врач, — надеюсь, что скоро она придет в себя. 
И словно в ответ женщина застонала и попыталась сесть. 
— Лежите, лежите, — взял ее за плечи врач. 
— Нет, — неожиданно звучно ответила она и села. 
И Данилов увидел глаза. Только глаза. Огромные и темные, казавшиеся бездонными в свете свечей. 
— Кто вы? — спросила она. 
— Мы из милиции. 
— Тогда убейте его. 
— Кого? 
— Он пришел и потребовал все деньги и драгоценности. Я отказала, тогда они накалили на керосинке гвоздь и начали прижигать мне руку. 
— Он или они? — перебил ее Данилов. 
— Их было двое... 
 
Женщина замолчала, глядя на Данилова странными, почти без зрачков, глазами. Лицо ее, тонкое и нервное, странно освещенное колеблющимся от сквозняка желтым светом, казалось сошедшим со старой гравюры. 
— Потом он ударил меня... — Так же в никуда и никому сказала женщина.