Живой проект

Собравшись, он открыл письмо.

«Сашенька, здравствуйте!

Этот доклад профессора Высоцкого свел мир с ума!

Я не понимаю, как это может происходить в наш век, в нашем мире. Я сижу здесь, в Арктике, но мне мерещится кровь на собственных руках. Я не понимаю… и мне страшно…».



Успокоено вздохнув, Александр улыбнулся. Ни сегодня, ни сейчас, ни в этом письме.

Он подумал, что Ольга переживает за живые проекты, но следующие строки разубедили его.

«Саша, как люди могут так себя вести? Ответьте мне, потому что сама я не в состоянии это осознать и принять. Что в человеческой природе позволяет проявлять такую жестокость к существам несовершенным, вторичным, с притупленным инстинктом самосохранения? Ввиду чего они считают себя вправе с подобной агрессией уничтожать чужую собственность? Объясните мне, Саша!

Я не хочу вникать в детали происходящего. Мне претит сама мысль о том, что современный человек считает себя не только вправе вести себя подобным образом, но и видит в своих действиях что-то благородное, оправдывается стремлением к сохранению своего вида. Если это люди, то мне стыдно за то, что я — человек. Мне больно от происходящего.

Вместе с тем, я согласна с Федором Ивановичем в вопросе о массовом выпуске живых проектов — это необходимо остановить. Возможно исключение для проектов с усиленной физической базой и реакциями, подвергающихся физической опасности, такими как телохранители и спасатели. Но в эксклюзивном праве на интеллектуальный труд человеку отказывать непозволительно. Правда, второй пункт его доклада меня несколько удивил. Честно, я была обескуражена, обнаружив, что человек такого ума мог предложить такую глупость: человеческие права клонам. Я вспомнила наш спор и теперь понимаю, откуда ноги растут. Если вы отстаивали тогда идеи своего старшего друга, то я могу понять вас.

В любом случае, я стараюсь отгородиться от этого скандала. Поддержка деятельности профессора Высоцкого путем уничтожения собственности корпорации должна быть неприемлема для разумного человека. Это просто дикость какая-то! Искренне сочувствую вам, Саша: вы в эпицентре этого кошмара. Надеюсь, вас не заденет ни с какой стороны. Опасаться за сотрудников корпорации и в наибольшей степени — головного офиса, меня заставляет покушение на президента. Я две недели не могла прийти в себя от шока, как это вообще возможно: выразить свое негодование (так мне объяснил знакомый, осведомленный о причинах покушения), свое «беспокойство» о судьбе человечества путем покушения на жизнь главы корпорации! Это нормально? Мы сходим с ума! Все мы сходим с ума, если спокойно воспринимаем подобные методы.

Я пытаюсь остановиться, не думать об этом, не писать вам, но каждый раз возвращаюсь мыслями к докладу профессора и разразившемуся скандалу. Я зареклась смотреть новости, пока этот ужас не утихнет. Должно же это закончиться, есть же управа на любое безумие? Хотя бы власти должны прекратить это.

Возможно, я утрирую, и все не так страшно? Скажите мне, что я преувеличиваю, и масштабы противостояния сторонников и противников Высоцкого не переходят все разумные границы, умоляю вас!

Я пишу это письмо, и во мне кипит негодование. Не могу успокоиться, не могу смириться с тем, что стала невольным свидетелем низости людской, слабости, проявляющейся в расправе над бесправными и несовершенными существами. Меня просто трясет и, возможно, я пожалею о том, что пишу вам это. Наверняка. Но если вам это неприятно; если вы, читая эти строки, усмехаетесь, напишите мне. Если вам не близка моя позиция, и вы считаете мою реакцию глупой, возможно… возможно, мы слишком разные, и вы просто не в состоянии разделить моих чувств. Я не имею в виду безразличие и холодность, я говорю об отсутствии интереса, времени или желания уделять внимание таким вещам. Тогда я никогда вам больше не напишу подобного. Просто ответьте. Для меня это важно. Даже если вы в корне не согласны с моей позицией. Главное, чтобы вы не были безразличны. Безразличие убивает душу. Это самое страшное, чем может быть болен человек. И поэтому тоже я никогда не признаю за живыми проектами права носить звание «человек». Это все равно, что по факту создания признать за ними, обделенными, душевную болезнь, имя которой — безразличие.

Почти восемь месяцев прошло со дня нашего знакомства. Это огромный срок для человека, способного скучать. Возможно, вы не относитесь к таким людям. Мне иногда кажется, что я начинаю забывать ваше лицо. Это страшно, потому что я готова забыть сотни виденных в жизни лиц, но только не ваше. Это все равно, что начать забывать, как выглядит мир под светом солнца, когда он погрузился в холодный мрак десять лет назад. В вас есть что-то необъяснимо влекущее, сильное, основательное, позволяющее довериться и оберегающее. Если бы мне грозила опасность, только за вашей спиной я желала бы укрыться. Вот что я пытаюсь сказать. Вам может показаться это смешным, но для женщин это важно. Я — не исключение.

Хотя не только ощущение безопасности не дает мне ни единой возможности забыть о вас, перестать думать хоть на день. Я чувствую себя странно, когда замечаю, что мы до сих пор на «вы». Я не хочу волновать вас строками электронного письма, когда сама нахожусь в тысячах километрах (и даже не знаю, отвечает ли это действительности, потому как я не представляю где вы сейчас). Но не думаю, что для вас станет откровением то, что в мысленных диалогах и не всегда невинных фантазиях мы давно уже на «ты». Это странно, я не понимаю причин столь настойчивого дистанцирования. Я хочу быть ближе. И я хочу близости. Не пытайтесь убедить меня в том, что наши желания не совпадают. В это будет невозможно поверить. Лучше попытайтесь объяснить мне, почему вы не находите возможности приехать на станцию и не позволяете навестить вас. Последнее письмо удивило меня. Я могу приехать, Саша. Что мешает вам сказать мне «да»? Это все так странно, принимая во внимание вашу взаимность. Я просто не понимаю. Объясните мне, Саша. Это не просьба, это требование. Ну, или мольба…

Я хочу сказать вам так много, но не так, лично. Я боюсь не дождаться вас и сойти с ума. Здесь тысячи клонов на одно лицо, здесь каждый день похож на предыдущий, здесь всегда один вид из окна: снег и забор! Только вы скрашиваете мои дни и ночи. И если это откровение было излишним, простите меня. Вы нужны мне. Ваша сила, ваша поддержка и ваша любовь.

Не пропадайте, Сашенька.

Ольга»



Перечитав письмо, Александр закрыл глаза. Ничто и никто не мог поколебать его уверенность в том, что он все делает правильно. Но читая вторую часть этого письма, он думал о встрече, на которой президент предложил ему права и свободу. Предложил остановиться взамен на звание «человек», как выразилась Ольга. На минуту он позволил себе слабость представить, что согласился. И от этого стало еще тяжелее.

Александр испытал глубочайший стыд из-за мимолетной готовности проявить малодушие и отказаться от всего, ради чего дышал последние месяцы: забыть, кто он и что он; принципы, благодаря которым себя же и уважал… забыть и согласиться.

Возможно, минута слабости длилась несколько дольше. Саше стоило огромных усилий, чтобы закрыть письмо Ольги, выбраться из кресла и, упав на кровать, практически мгновенно провалится в тупой болезненный сон.

Даже подумать о том, что завтра станет легче, он не успел.





* * *


Петр читал письмо Ольги практически только зайдя в офис. У него была назначена встреча с Галиной, PR-директором, и женщина вошла в кабинет с неформальной кружкой кофе в руке. Петр кивнул коллеге присесть и вернул взгляд к письму. Стерев все имена, он отправил письмо коллеге.

— Галь, это не относится к работе. Прочти, пожалуйста, и скажи что думаешь.

Галина прочитала текст быстро, профессиональным взглядом отметив какие-то лишь для нее интересные моменты. Подняла взгляд к Петру.

— У этой женщины куча проблем, Петь, но… я понимаю, почему ты спрашиваешь. Сейчас и междометие не каждая самка осилит, а уж письменно выдать подобный текст… это как машина времени, потрясающе…

— Галь, я не о ее эпистолярном стиле спрашиваю, остынь.

— Почему же? «Кто ясно мыслит, тот ясно излагает». А эту даму воспитали не только ясно мыслить, она не просто твоего круга, она из тех самых мамонтов, что… это… это Ольга.

Петр опустил голову. Потом вовсе поднялся и отошел к окну. Галина не стала поворачиваться.

— Я не скажу Мише, не беспокойся.

— Ты уже сказала.

— Черт… — Галина поднялась, — прости меня. Петь…


— Сам дурак.

Они молчали с минуту.

— … ты все еще хочешь знать, что я думаю?

— Ну, говори уж. Хуже не будет.

— Она не любит мужчину, которому написала это. Ты же это хотел услышать?

— Да. Почему ты в этом уверена?

— Да это не любовное письмо! Это письмо человека, который отчаялся справиться с чем-то сам и ищет помощи и защиты. Она всю жизнь была ограждена, пристроена, если хочешь. Из-за Мишиной спины многого не было видно, а в ее случае — и, слава Богу! Ольга со школы всех бесила своей высокоморальной интеллигентностью, за которой и пряталась. Да, это способ самосохранения, бессознательная защита, но Миша ей просто дал все, что нужно, не озвучивая ее проблем. Наверно, она и сама не понимает, почему не может жить без него.

— Почему ты думаешь, что она не может без него жить?!

— Петь…

— В какой фразе ты это увидела, черт побери? С чего ты это взяла?

— Петь… — она помешкала, но все же сдалась и зачитала: «Я боюсь не дождаться вас и сойти с ума. Здесь тысячи… здесь всегда один вид из окна: снег и забор… Вы нужны мне. Ваша сила, ваша поддержка и ваша любовь».

— Надо вытащить ее оттуда!

— Петь, у вас разные темпераменты, разные карты. Вы вообще слишком разные.

— С кем мы разные?!

Галина кусала губы, глядя на Петра и подбирая слова, которые он совсем не хотел слышать, но требовал произнести. Отчаявшись подобрать достойную аналогию, она опустила взгляд и скривила губы.

— У мальчика было два питомца: кошечка и собачка. Он их очень любил. Одинаково сильно. И они любили его за кров и корм, теплоту и заботу, за безусловную, не от чего не зависящую любовь. Мальчик вырос, и его питомцы выросли вместе с ним. Они не умеют жить без его теплоты и заботы… они могли бы найти себе пропитание и крышу над головой, но ничто и никто не заменит им главное — хозяйскую любовь, их принадлежность прекрасному человеку, делающему их жизнь осмысленной. Ему так легко обеспечить все их потребности, а они ничего не могут дать взамен, кроме…

— Галь, будь ты мужиком…

Резко поднявшись и не глядя на Петра, женщина стремительно покинула кабинет.

— … дура.





* * *


Стук в дверь раздался около восьми. Ольга формировала отчет руководству и не ждала гостей. Повернув голову к двери, она подождала: возможно, показалось. Тут же раздался дверной звонок, отметающий все сомнения.

— Петька? — удивилась она. На лице расползалась подозрительная и радостная полуулыбка. — Что-то случилось? Ты один? Что ты здесь делаешь?

— Привет, — ответная улыбка Петра казалась жалкой, он взглянул вдоль коридора, напоминая, что его еще не впустили.

— Проходи…

— С утренним рейсом полечу обратно, — Петр прошел в центр комнаты и осмотрелся. Квартирки не руководящих сотрудников станции были одинаковыми. Когда на Арктику-1 приезжал Михаил или Петр, кто-то из учредителей или представитель заказчика, они размещались в более презентабельных помещениях. Впрочем, Петр оглядывался не из-за удивления факту проживания подруги в обычной комнате. Замерев у двери, Ольга видела, что друг детства собирается с мыслями и это у него не получается.

— Что-то случилось? — спросила она с тревогой.

— Я, в общем-то, по делам, — начал Петр и обернулся.

— Во сколько ты прилетел? Почему не предупредил? Ты один?

Петр несколько натянуто засмеялся и прошел к окну. Присев на подоконник, вытянул ноги. Ольга села на краешек рабочего кресла.

— Я без Мишки, если ты об этом. Прилетел около часа назад, отмылся с дороги и…

— И с утра улетишь? — перебила Ольга. — Какие же дела ты можешь решить ночью? — она замолчала, в упор глядя на друга.

— Очень важные, — проговорил он тихо, снял очки и поднялся.

Подойдя к подруге, Петр присел на корточки перед ней, обхватив ее бедра ладонями.

— Я хочу уйти от Мишки… не перебивай… планирую уехать из страны. Хочу забрать тебя с собой, — Петр поднял взгляд. — Выходи за меня замуж, Олька. Давай уедем вместе.

Ольга опустила взгляд, но уголки губ выдали мимолетное презрение. Потом она вздохнула и, высвободившись, отошла к окну. Петр замер посреди комнаты.