Жаркий август

– Завтра утром. И потом они сразу уезжают. Завтрашний вечер смотри не занимай – надеюсь, подруга-медсестра меня выручит.

– Адриана, у меня такая работа, что…

– Постарайся. Ах да, сегодня меня вызывал Томмазео. Пялился на мои сиськи и пускал слюни. Хотя я по такому случаю нарочно надела бронированный лифчик. Наврала ему с три короба, чтобы он раз и навсегда от меня отвязался.

– Про это я в курсе. Он мне звонил и спрашивал, правда ли вы с Риной терпеть друг друга не могли.

– А ты что?

– Подтвердил.

– Я и не сомневалась. Люблю тебя. До завтра.

Он бегом кинулся в душ, пока не пришел Лоцупоне. От этой пары слов, «люблю тебя», его мгновенно бросило в пот.



Лоцупоне был на пять лет моложе Монтальбано – кряжистый мужчина, взвешивавший каждое слово. Сплетен о нем не ходило, он был честен и всегда исполнял свой долг.

К нему с кондачка не подъедешь, надо выбрать верные слова. Монтальбано налил ему виски, усадил его на веранде. Наконец-то стал задувать ветерок.

– Сальво, не тяни. Что ты хотел сказать?

– Есть одно деликатное дело, и, прежде чем за него браться, я хочу с тобой поговорить.

– Слушаю.

– В последние дни я занимаюсь убийством девушки…

– Слышал.

– И мне пришлось, в частности, допросить одного застройщика, Спиталери. Ты его знаешь.

Лоцупоне решил перейти в оборону.

– Что значит знаю? Я всего-навсего вел следствие по поводу несчастного случая с одним рабочим у него на стройке в Монтелузе.

– Вот именно. Как раз об этом деле я и хотел расспросить. К каким выводам ты пришел?

– Я же тебе только что сказал: несчастный случай. Когда я приехал на стройку, там все было в порядке. Остановили работы на пять дней, потом я дал добро. К тому же прокурор Лаурентано меня поторапливал.

– Когда они тебя позвали?

– В понедельник утром, когда обнаружили тело. И еще раз тебе повторяю, все ограждения были на месте. Единственно возможное объяснение состоит в том, что араб, будучи крепко поддатым, перелез через перила и свалился. Да и вскрытие подтвердило, что у него в крови было больше вина, чем собственно крови.

Монтальбано удивился, но виду не подал.

Если все было именно так, как сказал сейчас Лоцупоне, а еще раньше – Спиталери, то почему рассказ Филиберто с этим никак не вязался? И как быть с накладной «Рибаудо»? Разве она не доказывает, что сторож говорил правду? Может, взять Лоцупоне за грудки и объяснить ему, как сам Монтальбано видит дело?

– Федери, тебе не приходило в голову, что, когда рабочий свалился, никакого ограждения там не было, а поставили его на скорую руку в воскресенье? Так, чтобы в понедельник с утра ты, приехав, убедился, что всё в порядке?

Лоцупоне налил себе еще виски.

– Разумеется, приходило.

– И что ты сделал?

– То же, что сделал бы и ты на моем месте.

– То есть?

– Я спросил у Спиталери, какая фирма поставляет ему материалы для лесов. Он ответил, что «Рибаудо». Так я и доложил Лаурентано. Хотел, чтобы он сам вызвал Рибаудо или поручил это мне. А он отказался наотрез, сказал, что дело будем закрывать.

– Я тут раздобыл улику, которую ты собирался искать у «Рибаудо». Спиталери заказал у них материалы в воскресенье с утра и сам поставил ограждения вместе с прорабом Дипаскуале и сторожем Аттаназио.

– И что ты с этой уликой думаешь делать?

– Отдам тебе или прокурору Лаурентано.

– Покажи-ка.

Монтальбано дал ему накладную.

Лоцупоне прочел и протянул листок обратно.


– Это ничего не доказывает.

– Ты дату видел? Двадцать седьмое июля – это же воскресенье!

– А знаешь, что тебе на это скажет Лаурентано? Во-первых: учитывая давние деловые отношения между Спиталери и Рибаудо, не раз случалось, что тот поставлял ему товар даже в нерабочие дни. Во-вторых: материал для ограждений ему понадобился потому, что в понедельник с утра планировалось начать возведение новых этажей здания. В-третьих: комиссар Монтальбано, будьте любезны, не объясните ли, каким образом к вам в руки попал этот документ? В результате Спиталери выйдет сухим из воды, зато ты и тот, кто дал тебе эту бумагу, огребете по полной.

– Лаурентано с ними в сговоре?

– Лаурентано?! Господь с тобой! Лаурентано просто хочет сделать карьеру. А первое правило карьериста – никогда не буди спящую собаку.

Монтальбано такое зло взяло, что поневоле вырвалось:

– А твой тесть что об этом думает?

– Латтес? Не зарывайся, Сальво. Не ссы против ветра. У моего тестя свои политические интересы, это верно, но насчет этой истории со Спиталери он ничего мне не говорил.

Невесть почему этот ответ Монтальбано обрадовал.

– И ты так и сдашься?

– А что мне, по-твоему, делать? Сражаться, как Дон Кихот с ветряными мельницами?

– Спиталери – не ветряная мельница.

– Монтальбано, давай начистоту. Знаешь, почему Лаурентано не желает копать дальше? Потому что на одной чаше его личных весов лежит Спиталери со всей его нехилой крышей, а на другой – труп безвестного арабского гастарбайтера. И что перевесит? Смерти араба уделили три строчки в одной-единственной газете. А что будет, как ты думаешь, если тронуть Спиталери? Сразу все закрутится: телевидение, радио, газеты, парламентские запросы, давление, возможно, шантаж… И вот такой тебе вопрос: если взять наших и судейских, у скольких из них в кабинете стоят такие же весы, как у Лаурентано?





16




Монтальбано был так зол, что после ухода Лоцупоне остался сидеть на террасе с твердым намерением допить бутылку виски и если не напиться, то хотя бы осоветь в достаточной степени, чтобы можно было пойти и лечь спать.

Если не рвать с места в галоп, а поразмыслить о деле здраво, без юношеского максимализма, то Лоцупоне прав: он не прищучит Спиталери этой уликой, сколь бы важной ни показалась она поначалу.

И даже если допустить, что у Лаурентано хватит духу возобновить следствие, даже если кто-то из коллег по простоте душевной передаст дело в суд, в суде любой адвокат за пару минут не оставит от этого доказательства камня на камне. Но почему Спиталери не посадят – потому ли, что бумага является недостаточно весомой уликой?

Или потому, что нынче в Италии закон чем дальше, тем больше играет на руку виновному, и чтобы посадить преступника, требуется главным образом железная воля?

Но отчего, спросил он себя, ему так приспичило и до сих пор позарез хочется как-то прижать застройщика?

Неужели за самовольное строительство? Чушь собачья, тогда придется точить зуб на половину сицилийцев: число самовольных построек на острове периодически превышает число законных.

Потому, что у него на стройке обнаружился мертвец?

Но сколько их было, этих так называемых несчастных случаев на производстве, виной которым вовсе не случай, а работодатель?

Нет, причина была в другом.

Волна ненависти поднялась в нем еще тогда, когда Фацио назвал Спиталери охотником до малолеток, а Монтальбано сразу же подумал про секс-туризм.

Он на дух не выносил этих субчиков, что снуют на самолете с континента на континент, самым неблагородным образом пользуясь чужой нищетой, материальной и душевной неустроенностью.

Такой тип, даже если у себя на родине он живет в роскошном дворце, ездит первым классом, ночует в десятизвездочных гостиницах, ходит по ресторанам, где за простую яичницу дерут сто тысяч евро, в душе своей навсегда останется убогим – хуже подонка, который ворует в церкви милостыню или отбирает завтрак у ребятишек не потому, что голоден, а лишь бы покуражиться.

Люди такого пошиба способны на любую гнусь, на любую низость.

Наконец через пару часов глаза у него начали слипаться. В бутылке оставалось виски еще на палец. Он глотнул, и глоток пошел не в то горло. Зайдясь кашлем, он вспомнил одну вещь, которую услышал от Лоцупоне. А именно – что вскрытие подтвердило: араб был пьян, оттого и свалился.

Но возможна и другая гипотеза. Араб, свалившись, умер не сразу. Он отходил, но был еще в состоянии глотать. Воспользовавшись этим, Спиталери, Дипаскуале и Филиберто силком накачали его вином до беспамятства. А потом бросили умирать.

На это они способны, и идею наверняка подал самый шустрый из всех – Спиталери. И если дело было именно так, как ему представилось, то попрано не только его самолюбие, а само правосудие, даже скорее сама идея правосудия.



Всю ночь Монтальбано не мог сомкнуть глаз. От кипевшей внутри ярости становилось лишь вдвое жарче. К четырем утра пришлось встать и поменять насквозь пропотевшие простыни. Напрасный труд: новые через полчаса стали такими же мокрыми. К восьми ему уже не лежалось. Он весь извелся от негодования, от нервной трясучки, от жары.

И тут ему подумалось, что Ливии там, на яхте, в открытом море, не в пример легче. Он позвонил ей на мобильный. Механический женский голос сообщил, что телефон вызываемого абонента выключен, и предложил перезвонить позднее.

Ну конечно, в такое время синьорина либо спит, либо изо всех сил помогает дорогому кузену Массимильяно управлять яхтой. Его вдруг одолел нестерпимый зуд, он расчесал себя до крови.