Выход А

– Ох, в таких случаях хорошо быть Антониной Козлюк. Нас мало.

– А еще лучше – Жозефиной Козлюк. Открывай!



В фейсбуке мы нашли только Георгия Гейко. И на нашего он был максимально не похож.

– Гоша еще может быть Юрием, – не сдавалась сестра Ж. – Помнишь? Он же Гога, он же Жора, он же Юра.

– Жора – это вообще коала, – сопротивлялась я.

– Ищи Юрия Гойко! – приказала неумолимая Жозефина.

Я отыскала ей целых пять штук. Но они все были не из Воронежа и не из ИСАА. А один, без фотографии, вообще не заполнил профиль.

– Будем считать, это он. Просто, может, человек ненавидит соцсети.

– Нет, – недовольно сказала сестра Ж. – У него есть одна запись, гадкий экстремистский перепост. Не читай.

Расследование зашло в тупик.

– Да неважно, – сказала я. – Все равно, если мужчина мне нравится, я не могу звать его по имени. Такая странная особенность психики. Когда я однажды пришла домой с работы и сказала мужу «Вень, ставь картошку!», сразу поняла, что разлюбила его.

– А если надо человека позвать? Из другой комнаты или в толпе окликнуть?

– Ну, скажу «эй». Или буду махать руками.

– Эффективная тактика, – заключила сестра Ж. – А в кино мы идем сегодня? Ребенок уже полчаса одевается. Ребенок!

– Иду-у! – протрубил Кузя. – Я потерял штаны.

– Помаши им руками и скажи «эй»!

На фильм мы все-таки опоздали. Пропустили все трейлеры и рекламу и не успели купить попкорн.

– Надеюсь, хотя бы титры посмотрим полностью! – ворчал Кузя, фанат титров. По-моему, он каждый раз надеется, что после них покажут дополнительный мультик.

Увы, не показали. Да и имеющийся мультфильм был странным – про безумного кролика, владеющего кун-фу. Жозефина все мужественно проспала. Зато мне написали с неизвестного номера: «Привет! Таня спрашивает, можно ли сегодня приехать к вам поиграть. И Боря тоже».

Узнав об этом, сестра Ж., собиравшаяся было домой, мигом рассобиралась: «Я должна это видеть!» Я попыталась ее отговорить и проныла, что не люблю всяческие смотрины и неловко себя чувствую в большой компании, но Жозефина сказала, что компанию она как раз планирует сократить: «Буду ходить с Борей курить, спрошу хоть, как его друга зовут».

– Ты же не куришь!

– Для дела – курю. Я пиарщик. Половина успеха нашего бренда основана на моей способности оказываться в курилке с нужными людьми.

– Тогда ты покупаешь торт.

– Я сделаю лучше. Испеку свои фирменные брауни и выдам их за твои фирменные брауни! А потом и тебя выдам – замуж. Не успеешь с прошлым мужем развестись.

– Ты мне точно сестра, а не мать? Внуков еще попроси, новеньких, с иголочки.

Так, вяло переругиваясь, мы дошли до дома, и по дороге незаметно купили все ингредиенты для брауни. Отступать было поздно. «Уже едем», – написал мне человек, чей номер я сохранила в телефоне как «Танин папа». И на сердце у меня сделалось тепло, как летом.



Ночью я лежала в кровати без сил. Да, одна. Оказывается, от радости тоже можно устать, особенно если ее давно не было. Теряешь навык, быстро напиваешься счастьем, и оно валит тебя с ног. Мне было так хорошо, что почти плохо. И сон не шел, и мысли сбивались в кучу, как стадо упрямых овец, которых никак не пересчитать.

Я встала и пошла на кухню мыть посуду. Но оказалось, что сестра Ж. ее уже незаметно вымыла перед уходом. И здесь провал. Все слишком чисто, слишком правильно. Я села за стол, положила на него голову и попыталась сладко зарыдать. Но и это не получилось, слез не было. Зато удалось разозлиться на себя. Когда я такой стала? Почему вместо благодарности судьбе я теперь испытываю тревогу и только и жду, что все у меня непременно отнимут и превратят в тыкву?

Тыква. Что-то знакомое и приятное. Воспоминания о вечере снова зашевелились, заиграли, зазвонили в свои хрустальные колокольчики.

Не тыква это была, а дыня. Высоченный и шумный Боря по прозвищу Риббентроп привез с собой ярко-желтую тяжелую дыню. А еще прошутто, моцареллу, страчателлу и мортаделлу. Кухня Нехорошей квартиры превратилась в филиал Италии в России, попугай Исаич крикнул «бр-раво!». Боря воспринял это на свой счет, загордился, засунул внушительный нос в наш припадочный холодильник и спросил, есть ли что-нибудь горяченькое.

Из потенциально горяченького в холодильнике оказался суп с фрикадельками, сваренный вчера мамой. Фрикадельки обрадовали Борю, словно Карлсона. Он потребовал себе большую тарелку супа, а сестре Ж. бесцеремонно приказал резать дыню.

Таня, войдя в нашу квартиру, застеснялась, замкнулась и спряталась за отца. Даже на Кузю, к которому приехала по собственной инициативе, поначалу не реагировала. Кузя растерялся и стоял на месте, не зная, как поступить. Я попыталась было развеселить девочку, задавая дурацкие вопросы, но она смотрела в пол и отвечала односложно. Тогда Танин папа сделал странное. Сказал детям: «Запрыгивайте!» Они мгновенно разулыбались, разбежались, прыгнули на него с двух сторон, уцепились, как коалы, и он потащил их в Кузину комнату играть в твистер.

– Левая рука, правая нога! – раздавалось оттуда, и за этим следовали взрывы смеха, детского и взрослого.

Боря-Риббентроп между тем доел вторую тарелку супа. Жозефина Геннадьевна Козлюк нарезала дыню, красиво разложила по тарелкам прошутто-мортаделлу и скомандовала Боре:

– А теперь ты достанешь из духовки брауни и разрежешь их.


Он ее послушался, хоть и покосился печально на оставшийся в кастрюле суп. Равенство полов было восстановлено.

Я все это время ничего не делала. Ну, суп только разогрела. А так – сидела себе за столом напротив Бори, подперев рукой щеку, и улыбалась, даже не пытаясь претендовать на роль хозяйки дома или хорошей матери.

Танин папа вернулся, а с ним – преображенные веселые дети. На столе уже стояло блюдо с огромным количеством брауни – старательный Борис порезал его на кусочки размером со спичечный коробок. Кузя и Таня быстро выпили чаю, сделали кораблики из мортаделлы, съели по пирожному и заторопились играть дальше, уже безо всяких пап.

Мы вчетвером остались продолжать итальянский пир. Боря сбегал на улицу: он забыл в машине пакет с чиабаттой и тремя бутылками – оливкового масла, пино гриджо и кьянти. Я достала неидеальные разномастные бокалы и поломала чиабатту – проявила гостеприимство. Танин папа, страдающий без музыки, нашел в необитаемой гостиной старый проигрыватель и несколько виниловых пластинок. «О, Matia Bazar! – обрадовался он. – Молодец Шишкин, хороший, наверное, художник был». Игла опустилась на пластинку, и вечер стал совсем итальянским, если не считать фрикаделек, которые Боря воровато вылавливал из кастрюли. Впрочем, слово «фрикаделька» тоже наверняка итальянское по происхождению.

Пока Боря ел, остальные могли говорить. И мы говорили – вспоминали детство, студенчество, работу, которую приятно вспомнить. Оказалось, что мы все вчетвером были на концерте группы Kraftwerk в 2004 году. Даже музыкально аполитичная я, которую взяли туда вместо загулявшей подруги, согласилась, что концерт получился крутой.

Дыня закончилась, а вино нет. Две исторические личности, Риббентроп и Жозефина, пошли курить на балкон.

И тогда мы с Таниным папой остались вдвоем. Но не бросились друг другу в объятия, как можно было подумать и как я успела себе намечтать, а замолчали. Будто бежали-бежали и споткнулись. Оставалось только дышать. И чтобы не дышать слишком громко, я спросила:

– Хочешь, покажу тебе Белую лестницу? Кстати, как тебя зовут?

Он благодарно улыбнулся и сказал:

– Гойко. Лестницу – хочу.

И мне стало все понятно. Конечно, Гойко – это имя, а не фамилия. А Гоша – уменьшительное. Гойко Митич – так звали югославского актера, игравшего американских индейцев. Говорят, он был очень популярен у старшего поколения.

– Все правильно, – сказал Гоша (уже не просто Танин папа). – Моя мама смотрела все его фильмы, и, кроме Гойко, не знала никаких сербских имен.

– И папа твой тоже Гойко?

– Нет, Горан. Но когда я родился, она, как ты помнишь, была на папу обижена и в честь него называть сына не стала бы. Лучше уж в честь Чингачгука.

– А Петрович…

– Фамилия. Правильно ударение на первый слог, но невозможно же это всем каждый раз объяснять. А до четырех лет, пока папа не приехал, я по документам был Гойко Петрович Максимов, с мамиными отчеством и фамилией.

– Максимов Гойко! Как будто грассирующий Максим Горький!

Мы снова нормально разговаривали. А потом и нормально обнимались на Белой лестнице, на черном диване, оставленном и продавленном предположительно художником Шишкиным и его возлюбленной. Ни дети, ни взрослые, ни даже попугаи нас не беспокоили. Казалось, на Белой лестнице время останавливается, а пространство захлопывается, закрывается от чужих глаз.

– Хорошее место, – заметил Гоша. – Здесь так спокойно.

– Могло бы быть еще и красиво, – вздохнула я. – Но мы все не придумаем, как бы обустроить Белую лестницу. Это кажется нерациональным – в квартире столько комнат, зачем еще одна. Но я сюда частенько прихожу просто так, на диване посидеть. Заземлиться.

– Понимаю, – он погладил меня по голове.

А меня никто не гладил по голове с прошлой жизни. Я даже не знала, как ему на это ответить.

– У тебя тоже есть такое место? Твой клуб? Или студия?

– Кипр, – невозмутимо сказал он.

– Ого. Весь Кипр?

– Не весь. Но там есть волшебные места. Очень разные. Берешь машину и катаешься.

– А я думала, Кипр – это для бабушек с маленькими внуками. Пляжный отдых, олл-инклюзив. Кузя как раз с бабушкой там и был. А я ни разу.

– Давай съездим, – не удивился Гоша.

– Когда?

– Когда угодно. Там всегда хорошая погода. И солнце.

Всегда хорошая погода и солнце. Это не на Кипре, мне казалось. Это с Гошей так.

А мне завтра на работу в «ЖП», а послезавтра – разводиться с Вениамином. Такие планы во вселенной за пределами Белой лестницы.

– И что мы будем там делать? – желая все срочно испортить, задала я глупейший из известных вопросов. – На твоем Кипре.

– Ездить на машине, как я уже сказал. Есть. Спать. Гулять. Смотреть на фламинго, – перечислял Гоша.

Там еще и фламинго, господи. Не получилось ничего испортить.

У меня теперь, похоже, есть мужчина, который улыбается, когда я вхожу в комнату. И новый друг Боря-Риббентроп, два метра красоты и жизнелюбия. И я еду на Кипр. На этой ноте должны были закончиться самые длинные и изматывающе радостные выходные в моей жизни. Но, проводив гостей, я сидела ночью на кухне, пыталась заплакать и думала, что все это обязательно заберут у меня, нелепой Антонины Козлюк, и надеялась робко, что не заберут. Ведь он гладил меня по голове и сказал, что мы увидим фламинго.