Все случилось на Джеллико-роуд

Сантанджело, похоже, уже с ними знаком. Несколько горожан, которых я помню по дню рождения, подходят к нам и жмут руки Григгсу и его ребятам.

В толпе я вижу Трини с Дарлинга и машу ей, чтобы подошла. Она как будто сомневается, так что я подвожу двух кадетов к ней.

— Эти ребята заботились о нашей троице из седьмого класса, — объясняю я, глядя на них с несколько преувеличенной благодарностью. — Готовы были защищать их ценой собственной жизни.

Мальчики одновременно краснеют.

— Григгс говорит, что не спит ночами, думая, как напугал бедных девочек, — добавляю я, глядя на Джону.

Трини и ее подружка поражены такими новостями, а Григгс просто пожимает плечами.

— Полагаю, это вас надо благодарить за то, как стойко они держались в такой тяжелой ситуации, — тонко льстит он, сопровождая слова обезоруживающей улыбкой.

Девушки сияют.

— Мы воспитываем всех в строгости и справедливости. Хотите познакомиться с остальными старшеклассницами с нашего факультета? — спрашивает Трини у двух кадетов. Они кивают, а к ним присоединяются еще пять-шесть ребят.

— Нас уже просто тошнит друг от друга, — признается нам Григгс, глядя на своих орлов, которых знакомят с девушками с Дарлинга. — Всем просто не терпится поехать домой.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри все сжимается. Через десять дней я уже больше не увижу Джону Григгса. Никогда. Он смотрит на меня так, будто знает, о чем я думаю.

Даже Сантанджело не рад.

— Я уже жалею, что мы запретили алкоголь, — говорит он, когда мы все вместе направляемся к кофемашине.

К тому моменту, как мы успеваем выпить по второй чашке кофе, в одном углу уже идет шахматная партия между факультетом Меррамбиджи и кадетами. На другой стороне зала девочки с Дарлинга общаются с кадетами, в то время как представительницы Гастингса смотрят на них с завистью. Затем на сцену выходит группа, и я вынуждена признать, что они просто спасают вечер. Трудно объяснить, что получается, если скрестить джаз с панк-роком и добавить скрипку, но это работает. Возможно, благодаря тому, что Энсон Чои снимает футболку, играя на саксофоне. Группу слушают все, кто не болтает с кадетами и девочками с Дарлинга и не играет в шахматы. Я и сама превращаюсь в фанатку.

Бен играет на скрипке как безумный, и даже братья Маллеты выглядят круто. По случаю концерта они успели отрастить бакенбарды. Один играет, уставившись в пустоту, как делают большинство басистов, а второй прыгает, выделывая невероятные пируэты. К сожалению, у них всего три песни, но они помогают растопить лед.

Барабанщик машет Раффи, и она подходит к сцене поболтать с ним.

— Это кто? — спрашивает Сантанджело, протягивая мне чипсы.

— Поджигатель с Кларенса, — говорю я с набитым ртом.

Бен ловит мой взгляд со сцены.

— Это для них, Тейлор, — кричит он и начинает играть. Это песня группы Waterboys, и, как бывает всякий раз, когда эту музыку включает мальчик из моего сна, я чувствую горько-сладкую ностальгию, на которую не имею права. Когда начинается соло Бена, которое он играет с закрытыми глазами, уносясь мыслями куда-то далеко, но при этом болезненно точно работая пальцами на грифе, я чувствую, как к глазам подступают слезы. Потому что выражение лица Бена ясно говорит: он сейчас там, где хочет быть каждый. Там, куда попадали те пятеро ребят, когда были вместе. Весь клуб в восторге. Я чувствую, как наши с Григгсом плечи соприкасаются, и слышу, как он тихо бормочет что-то.

— Что? — недовольно переспрашиваю я. — Он очень крут!

Я не узнаю и не понимаю выражение, которое появляется на его лице, но потом Бен спрыгивает со сцены, окруженный горожанками, и Григгс окликает его:

— Эй! Скрипач!

Бен показывает на себя, как бы спрашивая: «Кто? Я?» — и подходит к нам. Григгс медлит, но потом откашливается.

— Если бы я знал… я бы в тот раз не стал наступать тебе на пальцы.

— Выбрал бы другую часть тела? — спрашивает Бен.

— Возможно. Но не пальцы.

Бен кивает.

— Вот здорово! — Он явно доволен собой. — У меня в телефоне появились номера, которых не было там еще в начале этого вечера, — хвалится он, размахивая гаджетом.

— Сеть же не ловит, — напоминает ему Григгс.

— А на мобильные номера со стационарного звонить нельзя, — добавляю я.

— Спасибо за ваш оптимизм.

Бен замечает, что Сантанджело все еще смотрит на Раффи и барабанщика, и хлопает его по спине.

— Не о чем беспокоиться. Он однажды поджег ей волосы на естествознании. Думаю, с тех пор у него нет шансов.

— С чего это мне беспокоиться? — раздраженно спрашивает Сантанджело, глядя, как Раффи возвращается к нам.

— Я бы на твоем месте побеспокоился, — возражает Бен. — Потому что, пока ты гуляешь с этой чикой, Раффи найдет себе другого, и вы всю жизнь будете жить с этой недосказанностью между вами, а потом ты женишься, она выйдет за другого, и вот, когда вам обоим будет за тридцать и ваши дети пойдут в одну школу, вы закрутите роман из-за нереализованного влечения и испортите жизнь всем вокруг.

— Твои друзья — придурки, — заявляет Сантанджело, когда Раффи возвращается к нам.

— Чез, я всегда выбирала себе в друзья придурков. Уж ты-то должен это знать.


Я перевожу взгляд на Ричарда, который явно побеждает в этой партии, и толкаю Григгса локтем.

— Хочешь, научу тебя скоростным шахматам? — спрашиваю я.

За следующие полчаса я разношу Ричарда в пух и прах, а потом мы играем по парам. Главный умник из числа кадетов достается мне в пару и, когда все заканчивается, просит у меня номер телефона. Я весьма польщена, а он расстраивается, когда я отказываю.

— Это потому что у них тут не ловит сеть, — утешает его Григгс.

— Нет, — возражаю я, глядя на Джону. — Вообще-то это потому, что мое сердце занято. — И если бы я могла запечатать в бутылку выражение его лица, то хранила бы его на прикроватной тумбочке всю жизнь.





Глава 21




Только что Тейт была здесь — точнее, призрак Тейт, сидящий у реки в том месте, где Вебб хотел построить дом. Помертвевший взгляд, губы, перекошенные гримасой, болезненная бледность, которая говорила об отчаянии. А на следующий день она исчезла — собрала сумки и не оставила даже записки. Для Нани часы, а потом и дни, и недели, проведенные без них, пролетали мимо. И в этих секундах, минутах, часах, днях и неделях пряталось самое острое чувство одиночества, какое ей доводилось испытывать. Иногда она знала, что Фитц следит за ней, и звала:

— Фитци, прошу тебя! Пожалуйста, не бросай меня!

Но никто не вернулся.

Никто, кроме Джуда.



Как и предполагалось, клуб оказался прибыльным предприятием, и после трех вечеров мы делим деньги между тремя фракциями, а затем внутри школы между факультетами. Главы факультетов устраивают собрание и рассказывают, на что потратят доход. Я киваю с большим одобрением, когда все проявляют зрелость и прагматизм.

Ричард планирует купить компьютерного репетитора по математике, а Бен — гитару для всего факультета. Трини покупает годовую подписку на «Гринпис», а я бормочу что-то про книжки и диски для библиотеки или, может, какие-нибудь компьютерные программы.

— Давай купим что-нибудь, чтобы как следует повеселиться! — просит Джесса однажды вечером, когда мы вместе моем посуду.

— Мы здесь не за тем, чтобы веселиться, — возражаю я.

— Кто сказал? — спрашивает одна из десятиклассниц. Я на секунду задумываюсь, потом пожимаю плечами.

— На самом деле, понятия не имею. А если не знаешь, кто сказал, это уже не такой веский аргумент, верно?

Так что мы покупаем караоке.

В первый вечер десятые классы устраивают соревнование, настаивая, что участвовать должны все, так что мы освобождаем общую спальню седьмого и восьмого классов и ждем своей минуты славы. Раффи вторая в очереди и весьма впечатляюще исполняет «Я жить не в силах, если рядом нет тебя», но потом кто-то из одиннадцатиклассниц замечает, что это песня о зависимости, и Раффи весь вечер парится на этот счет.

— Я только что поняла, что у меня нет никаких амбиций, — признается она, пока одна из восьмиклассниц жалобно выводит «Разве я недостаточно милая?».

Я начинаю мысленно составлять список детей на очередь к школьному психологу на основании их предпочтений.

— По-моему, она увидела в твоем выборе то, чего там нет.

— Неправда. Потому что знаешь, какие у меня еще были варианты? «Не оставляй меня» и «Я не знаю, что мне делать без тебя».

— Мэри Грейс спела «Кареглазую девчонку», хотя у нее голубые глаза, а Серина выбрала «Дождь из мужчин», хотя она лесбиянка. Ты слишком серьезно к этому относишься. Забей.

— А что ты выбрала?

— Я пою песню с Джессой. Как я поняла, ее отец был фанатом Ленни Роджерса.

— Кенни, — поправляет она. — «Главный трус в округе»?

Я прищуриваюсь с подозрением.

— С чего вдруг? Ты намекаешь, что я трусливая?

— Не говори глупостей. Просто это одна из самых известных.

— А почему ты не сказала «Игрок»? Если верить Джессе, она тоже популярная. Лучше уж я буду игроком, чем трусихой.

— Это же просто песня, — настаивает она, но я ей не очень-то верю.

Я встаю и исполняю «Острова на реке» вместе с Джессой. Как обычно, она подходит к делу очень серьезно и активно жестикулирует, изображая, что хватается за сердце, а потом отдает его слушателям. Я отказываюсь следовать ее примеру, но с удовольствием наблюдаю. Всю неделю мы после ужина устраиваем соревнования, и именно в это время я наконец поближе узнаю свой факультет. Я так много смеюсь над песнями, которые они выбирают, что порой по щекам текут слезы, а иногда они поют так проникновенно, что я невольно начинаю любить их еще сильнее.