Все случилось на Джеллико-роуд

В последний день каникул Сантанджело передает через кадетов: у него есть то, что мне нужно. Я невольно задаюсь вопросом: с чего бы это Сантанджело знает, что мне нужно, когда даже я не знаю? И не приведет ли получение желаемого к еще большей путанице?

— Это уловка, — говорит Раффи. — Он просто хочет поговорить о клубе и думает, что территориальные войны окончены, раз вы с Григгсом сосались. Давай не пойдем.

Но она не смотрит мне в глаза, и я знаю, Раффи боится, что любые сведения о Веббе могут изменить для меня все.

— Я пойду, — прямо и решительно заявляю я. Но мой голос звучит почти умоляюще, когда я добавляю: — Ты со мной?

Сантанджело договаривается встретиться в клубе скаутов, но у скаутов у самих собрание, так что мы идем на ступеньки водонапорной башни в центре города. Я начинаю понимать, почему ему и всем горожанам так нужен клуб.

Мы с Раффи берем с собой Джессу, потому что не все еще вернулись с каникул. Пока мы ждем Сантанджело, я рассказываю им о ребятах и рукописи Ханны. Я пытаюсь расположить события по порядку, и временами повествование идет плохо, но мои слушательницы зачарованы рассказом. Джесса заставляет меня дважды повторить историю о мальчике, который приехал на выручку к героям на краденом велосипеде.

— Он пролез через заднее пассажирское окно верхней машины, — объясняю я, — и первой, кого он обнаружил, была Нани. Только Нани отказывалась двигаться с места. Она словно окаменела, и он умоляет ее вылезти, но она отказывается. Двое других, Тейт и Вебб, уговаривают ее: «Давай, Нани, ну пожалуйста!» Они уже почувствовали запах бензина и испугались, что машины взорвутся. Тогда Нани наклоняется и шепчет что-то на ухо мальчику, который приехал на краденом велосипеде. Тейт и Вебб потом говорили, что на его лице отразился ужас и они заплакали. Они подумали, что Нани попросила оставить ее здесь умирать. Так вот, он начал с них. Сначала Тейт, затем Вебб. Он вытаскивает их, сажает под деревом и берет с них обещание, что они не двинутся с места. Тогда, говорит он, ему, может, удастся убедить Нани выбраться. Через пять минут он возвращается с Нани, укладывает ее рядом с братом и велит Веббу не сводить с нее глаз. Они спрашивают, куда он собрался, но мальчик не отвечает. Он еще четыре раза забирается в машины и выносит тела мамы, папы и сестренки Тейт, а потом отца Вебба и Нани. Он относит их на другую сторону дороги.

— А как же мама Нани и Вебба? — спрашивает Джесса.

Я качаю головой. Эту часть истории я рассказывать не хочу.

— Так вот, — продолжаю я, — не проходит и двух минут, как машины взрываются.

— Он мог погибнуть! — чуть слышно говорит Джесса.

Я киваю.

— И он это знал, но всю жизнь с ним обращались, как с мусором, так что он и сам поверил в это. Он никогда не делал ничего полезного, и никто никогда не говорил о нем хорошего. Но в ту ночь на Джеллико-роуд он будто переродился. Жизни, которые он спас, подарили ему смысл, и он полюбил этих ребят больше всего на свете.

— А где продолжение истории? — спрашивает Раффи.

— Я оставила рукопись на полу в доме Ханны, и Бригадир украл ее.

— Почему?

Я пожимаю плечами, но Джесса не в состоянии держать язык за зубами.

— Потому что он серийный убийца!

Раффи недовольна.

— Только не говори этого, когда придет Чез. Из-за тебя все семейство Сантанджело живет в страхе, Джесса. Хватит уже про убийцу, — твердо говорит она.

— Думаешь, они существовали? Эти люди из книги Ханны? — интересуется Джесса.

— Думаю, да, — отвечаю я. Впервые признаюсь в этом вслух.

— Почему нельзя просто забрать второю половину рукописи? — спрашивает Джесса.

— Как? Постучаться в палатку и сказать: «Эй, помните меня? Я кинула в вас раскладушкой, а теперь пришла за рукописью»?

— По словам Терезы и того мальчика, с которым она гуляет, Бригадира не было здесь на каникулах. Он вернется только завтра.

— И откуда Тереза это знает? — удивляется Раффи.

— Тереза встречается с одним из кадетов. Они вместе «гуляют», — терпеливо объясняю я.

— Кадеты — наши враги, — возражает Раффи. — Мы не должны заводить с ними отношений.

Я киваю.

— Хотя весь город сплетничает о том, как вы с Григгсом…

— Ну хватит, — не выдерживаю я. — Это был единичный случай.

— Что единичный случай? — спрашивает Сантанджело, подходя к нам.

Раффи смотрит на меня, понимая, что я разозлюсь, если она еще раз об этом упомянет.

— Ничего, — бормочет она.

Джесса уже умчалась с сестрой Сантанджело, Тилли, и мы втроем остаемся неловко ходить вокруг да около, пока Раффи не протягивает руку.

— Что у тебя? — говорит она ему.

— Это не касается территориальной войны.

Раффи все еще протягивает руку, а вот я — нет. Но Сантанджело смотрит на меня. Затем он нехотя отдает конверт.


— Там фотография, — объясняет он. — Я добыл ее в полицейском участке.

Фотография, которую мне так хочется увидеть, хотя я знаю, что, когда это произойдет, какая-то частичка моей души непременно умрет.

— Да ладно, что такого случится, если ты посмотришь? — не понимает Сантанджело.

Я смотрю, как Джесса и Тилли беззаботно раскачиваются на лестнице на стене водонапорной башни, напоминая обезьянок.

— Осторожнее там, — кричит им Сантанджело.

Я не сразу нахожу в себе силы заговорить.

— Если я посмотрю на фото и увижу, что тот, кто на ней, выглядит в точности как я, это будет значить, что он мой отец, а если это мальчик, который пропал восемнадцать лет назад, это значит, что мой отец мертв. А я никогда так не думала. Никогда.

— Так не смотри, — советует Раффи. — Ты знаешь, что у тебя был отец, Тейлор. Ты сидела у него на плечах и лежала на кровати с ним и со своей мамой. Это было первое, что ты мне рассказала в седьмом классе. Помнишь?

Я киваю.

— А потом я рассказала тебе что-то еще.

Раффи смотрит на меня.

— Но история про плечи великана намного лучше.

Я помню любовь. Я все время напоминаю себе об этом. Странно, как легко можно забыть все, кроме ощущения, что тебя любят. Может, именно поэтому людям так тяжело забыть закончившиеся отношения. Дело не в причиненной боли, дело в любви.

— Тогда я верну ее на место, — предлагает Сантанджело. — Может, воспоминания и впрямь лучше не трогать.

Я чувствую, что Раффи не сводит с меня глаз. Протягиваю руку и мягко вытаскиваю конверт из ее руки.

— Спасибо, Раф, но мне кажется, это мое.

Я считаю до десяти, но, как всегда, дохожу до одиннадцати и начинаю заново, и так много раз, пока не нахожу в себе силы посмотреть.

Он самое прекрасное создание из всех, кого я видела, и дело не только в лице, дело в жизненной силе, которую я вижу в нем. В улыбке и обещании чего-то прекрасного. Он будто говорит: «Эй, весь мир! Вот он я. Готовы ли вы к такой страсти, красоте, доброте, любви и всему-всему, что должно составлять определение жизни в любом словаре?» Вот только этот мальчик мертв, и это так противоестественно, что мне хочется рвать на себе волосы, словно на меня свалилось все горе Тейт, Нани, Фитца и Джуда разом. Мне хочется сетовать на Бога, в которого я предпочла бы не верить. За то, что забрал его себе. Я хочу закричать: «Жадный Бог, верни его! Он был нужен мне здесь!»

Стоит абсолютная тишина, и я не знаю, сказала ли все это вслух или мысленно прокричала. Я протягиваю фотографию Раффи, и она делает то, чего я не могу, — начинает плакать.

Вот что я теперь знаю. Я очень похожа на отца. Мой отец исчез, когда ему было семнадцать лет. Ханна однажды сказала мне, что есть нечто противоестественное в том, что ты старше, чем довелось быть твоему отцу. Когда ты можешь сказать такое в семнадцать лет, это просто невыносимо.



Потом мы идем к полицейскому участку, чтобы спросить у Сантанджело-старшего, можно ли его дочери переночевать в школе. Я вся оцепенела от гнева, который не направлен ни на кого конкретно, но чувствую, как он кипит внутри, и готова сорваться на любого.

Отец Сантанджело выходит к нам на улицу. Я вижу, как дочь запрыгивает к нему на спину, и он несет ее к нам на закорках. Ее лицо ясно говорит: она верит, что ничего плохого с ней не случится, пока рядом отец. Мне мучительно осознавать, что я ненавижу их за это.

— Она может у нас переночевать, — объясняет Раффи. — В общей спальне есть свободные кровати.

Тилли и Джесса сходят с ума от предвкушения.

— Позаботься о моей девочке, — обращается ко мне отец Сантанджело, и на мгновение кровь застывает у меня в жилах.

— Что? Что вы сказали?

Мой вопрос сбивает его с толку.

— Тилли. Позаботьтесь о ней.

Странное ощущение исчезает, но эти слова все еще звенят у меня в ушах.

— Думаю, он беспокоится насчет серийного убийцы, — говорит мне Джесса.

— Никаких разговоров об убийцах, — предупреждает отец Сантанджело и уводит девочек в участок, чтобы позвонить жене.

Мы втроем садимся на тропинку, и я вижу, что моим спутникам хочется что-то сказать. Хоть что-нибудь.

— По крайней мере это значит, что твой отец не был слабаком, который тебя бросил, — вздыхает Сантанджело.

Я поворачиваюсь к нему.

— Мертвец или слабак? Такой, значит, у меня выбор? Думаю, я бы все же предпочла отца-слабака мертвому отцу, если позволите.

Сантанджело пытается найти другую тему для разговора, а я хочу облегчить ему задачу, потому что он не виноват, однако книга Ханны не идет у меня из головы. Книга моей тети. Как странно использовать такие слова впервые. У меня есть тетя, и я не знаю, где она. Но знаю, что скучаю по ней с невероятной силой и что она каким-то образом записала историю моей семьи. И часть этой истории лежит в палатке Бригадира. Сантанджело уже успевает завести речь о соглашении по клубу, когда Раффи поднимает взгляд на меня и сразу догадывается, о чем я думаю.