Возможная жизнь

Через десять минут он выбрался на дорогу, по которой много лет назад ехал на велосипеде; подвеска машины смягчала рытвины, но все равно он словно чувствовал, как они подбрасывают его на велосипедном седле.

У фермерского дома стоял автофургон и трактор, который в военное время нечем было бы заправлять. И как прежде, слышался собачий лай. Когда Джеффри, захлопнув дверцу машины, пошел через двор, из-за конюшни выскочила немецкая овчарка, заставив его съежиться и закрыть ладонями лицо. Впрочем, она была на цепи и могла лишь рычать да скалиться.

Джеффри постучал в заднюю дверь дома, подождал. А услышав шаги, вспомнил коридор, сбоку от которого переступала с ноги на ногу не то лошадь, не то корова. По правде сказать, он ожидал, что дверь откроет двадцатипятилетняя Жизель, и потому постарался скрыть разочарование, увидев в дверном проеме полную седую женщину.

Начать разговор оказалось для него затруднительно. Много лет назад. Молодая женщина. Ее настоящее имя. У мадам есть дочь? Не знает ли она, кому принадлежала ферма во время войны?

Старуха стояла, скрестив на груди руки. Джеффри спросил, есть ли у нее муж, – вопрос, похоже, ее возмутил. Ему пришло в голову, что она, пожалуй, приняла его за какого-нибудь налогового инспектора; скорее всего ферма продавала свою продукцию за наличные и документации почти не вела. Он постарался убедить старуху, что действительно ищет давнего друга, однако после минуты с чем-то бесплодных расспросов та попросила его уйти. Видя, что Джеффри упорствует, женщина направилась через двор к собаке и пригрозила спустить ее с цепи.

Вернувшись в машину, Джеффри решил найти кафе в ближайшей деревне, он помнил, что Жизель иногда заходила туда поесть. Там он взял бокал вина и сел снаружи. Он так ясно представлял себе Жизель, что не сомневался: она где-то рядом. Редкие веснушки на коже, свет в темных глазах, платье, которое было на ней в последний вечер – почему она так принарядилась? – то, как Жизель встряхивала головой, взметая темные, доходившие до ключиц волосы. Джеффри зажмурился, пытаясь притянуть ее в настоящее – страшным усилием духа наделить Жизель телесным существованием, чтобы, открыв глаза, увидеть ее, молодую, сидящую бок о бок с ним.

От кафе он поехал к стоявшей неподалеку церкви и уселся на деревянную скамью снаружи. Жизель, Жизель, глупая девочка. Она наверняка внутри.

Джеффри рванул на себя дверь, побежал по нефу. «Жизель!» Боже милостивый, где же она прячется? Играет с ним, что ли?

Он бросился из церкви в машину. Поля вокруг были пусты – сожженные солнцем, простирающиеся вдаль, и нигде, насколько хватало его опустевших глаз, не было и тени девушки. Джеффри рванул в центр деревни, резко затормозил на площади, подняв облако пыли, окутавшее выносные столики кафе. Вышел из машины, сел в кресло с плетеным сиденьем. Стиснул ладонями голову. Жизель.

Официант спросил, что он хочет заказать, однако Джеффри не смог ни пошевелиться, ни выговорить хоть слово. Подбородок его упирался в большие пальцы рук, остальные восемь сжимали виски. И ни одна мышца Джеффри приказов его не выполняла.

– Месье? Месье?



Джеффри говорил потом, что воспоминаний о возвращении домой не сохранил: вообще никаких. Тем не менее он каким-то образом добрался до Крэмптонского аббатства, пришел в кабинет директора и сказал «Большому» Литтлу, что плохо себя чувствует. Литтл отвез его в городок, к врачу. Врач после недолгого осмотра решил, что пациенту, возможно, стоит показаться психиатру, правда ни в этом городке, ни в соседнем, чуть побольше, такового не было; по-видимому, жители Ноттингемшира не имели обыкновения сходить с ума. Найти доктора нужного профиля можно было лишь в старом приюте для умалишенных, том самом, что поставлял школе служанок. Туда-то врач, закрыв жарким вечером свою приемную, и отвез Джеффри вместе с его чемоданчиком.

Прежде чем он увидел своего лечащего врача, прошло несколько тягостных дней. Его поместили в общую палату, ее обитатели стонали и бились в припадках. Некоторые сидели у стены, обхватив руками головы и расчесывая их до крови; наиболее буйных, по смутным его воспоминаниям, держали в смирительных рубашках в какой-то удаленной палате.

Со временем Джеффри перевели в отделение потише, с жаркой и душной, точно теплица, общей комнатой и садиком под окнами, в котором цвели желтофиоли и астры. Каждое утро он получал белую таблетку, каждый вечер – голубую; от них наступала жажда и заплетался язык. Он написал Литтлу, попросив прислать оставленную им в школе одежду, поскольку врач сказал, что ему придется провести здесь некоторое время.

Больничная библиотека содержала небольшое число романов, любовных и приключенческих, и несколько старых выпусков «Иллюстрейтед Лондон Ньюс», Джеффри быстро перечитал все, что хотел. После трех месяцев пребывания в больнице он получил от мистера Литтла письмо, извещавшее, что контракт с ним расторгнут, а место его займет, начиная с весеннего триместра, мистер Д. Г. Фармер, магистр гуманитарных наук (Стрэтхоллан и Модлин-колледж, Оксфорд).

Многие недели Джеффри просидел неподвижно, глядя сквозь венецианские окна на цветочные клумбы и стену за ними. Один из пациентов прозвал его Статуей, поскольку Джеффри как будто бы и не шевелился вовсе.

Он провел в сумасшедшем доме год, и однажды утром к нему пришла медицинская сестра и сообщила:

– К вам посетитель, Джеффри.

– Вы уверены?

Он не мог припомнить ни одного знакомого ему человека. Родители, Трембат. мертвы. Бакстер тоже, говорят, скончался. Мисс Кэлландер видеть его не захотела бы. А больше он никого из живых не помнил. Разве что, быть может. Жизель.

– Да, конечно, – ответила сестра. – Я сейчас схожу, спрошу, как его зовут.

И вернувшись через пару минут, сообщила: мистер Роукфор.

– Чеддер? – помолчав, произнес Джеффри. – Господи боже. Что он здесь делает?

В отделении имелась комнатка, в которой Джеффри иногда видел пациентов, принимающих посетителей; открыв дверь туда, он обнаружил стоящего к нему спиной мужчину лет примерно тридцати, в хорошем костюме.

Мужчина повернулся к нему и спросил:

– Мистер Тальбот?

Роукфор был теперь красивым молодым человеком с густыми каштановыми волосами, аккуратно повязанным темно-бордовым галстуком и гладко выбритым, светящимся молодостью лицом. Он улыбнулся, протянул руку.

– Здравствуйте, сэр.

– Здравствуйте, Чед.

– Как вы, сэр? Я услышал, что вам пришлось туго, ну и решил: надо бы к нему заглянуть. Вот, это вам. Правда, не знаю, любите ли вы детективы по-прежнему.

– Спасибо. Вы где-то рядом живете?

– Нет, в Лондоне. Но я собрался навестить бабушку в Ноттингеме, так что мне по пути, вот я и подумал.

Вошла сестра с двумя чашками чая.

– По-прежнему держим калитку?

Роукфор рассмеялся:

– Нет! Хотя, верьте не верьте, но в следующей школе я стал боулером.


– Так у вас же никогда не получались.

– Знаю! Но одним долгим летом мне было совершенно нечем заняться, а тут подвернулся старый крикетир, тренер местной школы, и я. Ну, в общем, набил руку.

– А как с бэттингом? По-прежнему отбиваете подачи вбок?

– О, – Роукфор смущенно улыбнулся. – Нет, я и левый локоть стал держать повыше и все такое. В общем, как вы учили. Играл в школьной сборной на всех позициях. Теперь-то разве что с местной командой. И то больше как болельщик.

– Не страшно. Если это доставляет вам удовольствие.

– Да еще какое. А я ведь часто и все шесть отбивал.

– С какой позиции?

– Внешнее поле.

– Почему-то я так и подумал. Не сомневаюсь. Чай тут неважный.

На вкус Джеффри, в этом заведении все блюда и напитки были отвратительными.

– Да нет, ничего, – сказал Роукфор.

– Вы женаты? – спросил Джеффри.

– Нет, – усмехнулся Роукфор. – Рано еще. Но подружка у меня есть. Может, когда-нибудь.

Наступило молчание.

– А вы, сэр? Вы не.

– Женился? Нет.

– Ну да, конечно, война и все такое. Наверное, волнующее было время. – Роукфор облизнул губы.

– Можно сказать и так.

Роукфор нахмурился:

– Мой отец служил в танковом полку. Был ранен на Сицилии.

– Он у вас такой старый? – спросил Джеффри, совершенно не помнивший его отца.

– По-моему, он самый конец войны застал, – ответил Роукфор. – Очень хотел повоевать. А ростом не вышел. Товарищи просто забрасывали его в люк. Так он сам говорит.

Новая пауза, Джеффри думал, что бы еще сказать. Смущать Роукфора рассказами о своем здоровье и опыте военных лет не хотелось.

В конце концов он нашелся:

– Чем вы занимаетесь? У вас хорошая работа?

Роукфор поморщился:

– Не очень. Работаю в Сити, в юридической фирме. По правде сказать, там довольно скучно. Но платят хорошо.

До них донесся лязг катившей по коридору тележки. Теперь уже Роукфору пришла в голову новая мысль.

– А телевизор у вас здесь есть, сэр? Вам удается смотреть тестовые матчи?

– Нет, – ответил Джеффри. – Радиоприемник в комнате отдыха имеется, однако остальные больные не любят крикет. Они поп-музыку любят.

– Жалко, сэр. Наша команда неплохо выступает. Я слушал репортаж в машине, пока ехал сюда. Какого вы мнения о Колине Каудри?

– Говорят, очень надежный игрок. Замечательно подготовлен. И на поле, насколько я знаю, играет прекрасно. Боюсь только, игры его я ни разу не видел.

– Я как-нибудь свожу вас на «Лордз», когда вы поправитесь. У нас в фирме работает парень, которому обычно удается достать билеты. Единственное мое утешение на этой работе! А кто был лучшим из виденных вами бэтсменов?

– Фрэнк Вулли, – мгновенно ответил Джеффри. – Мощный был игрок. Однажды набрал по две сотни очков в каждом иннингсе. Такого больше никто добиться не смог.

– Он ведь левшой был, верно?

Пришла сестра, забрать пустые чашки. После ее ухода в воздухе повисла тяжесть, и Джеффри почувствовал, что вдохновение его иссякло. Роукфор снова облизал губы, взгляд его стремительно обшарил комнату и остановился на окне, за которым виднелся парк и двое-трое пациентов, медленно бредущих по траве.

Безмолвие грузно висело в углах комнаты, пока не зазвонил колокол, сзывавший больных на обед, и тогда Роукфор сказал:

– Ну, я, пожалуй, поеду дальше, сэр. Очень приятно было увидеться с вами. Надеюсь, вас скоро выпишут.