Узел смерти

Миша читал о том, какую смерть нашли эти люди, и от перечисления тошнотворных подробностей, деловито описанных Белкиным, его замутило. Вывернутые из суставов конечности, сломанные руки и ноги, распоротые животы, залитые кровью комнаты – было невозможно поверить, что все эти жестокие вещи несчастные сотворили с собой сами. Дойдя до описания того, как один из пострадавших пытался содрать с себя кожу, Миша не выдержал и чертыхнулся.

– Ты что там читаешь? – спросил Ласточкин, оторвавшись от своих бумаг, и Миша промычал в ответ что-то неопределенное.

Капитан вытянул шею и, увидев серую папку, неодобрительно хмыкнул.

– Опять ты за свое.

– Но это все и вправду необычно. Хорошо, пусть то, что во всех случаях фигурирует некая женщина, можно назвать совпадением, все же самоубийства чаще связаны с неудачами в любви. Но тут такие зверства.

– Да, – согласился Ласточкин, – может, и необычно. Но никакой другой связи между пострадавшими нет. Они друг друга не знали.

– Но убийца мог знать их всех! – вставил Миша.

– Вот мы и до убийцы договорились, – поморщился Ласточкин. – Если хочешь знать, я поначалу тоже проникся и проверил. – Он вздохнул и поглядел в окно. – Молодой был, вот как ты. Думал, проморгали серийного убийцу-маньяка, а я выйду на него, раскрою серию! – Ласточкин грустно усмехнулся. – Но это только в книжках бывает, ясно? Во всех случаях установлено самоубийство. Без вариантов. – Глядя на Мишино недоверчивое лицо, он добавил: – И потом, пойми: все происходило на протяжении нескольких десятков лет! Если бы и орудовал какой-то псих, то хоть раз выдал бы себя! Ну невозможно ни разу не ошибиться, ни в чем, ни малейшего следа не оставить! В общем, не ищи ответа там, где тебя никто ни о чем не спрашивал. У нас прием через десять минут, мне в Управление надо, так что ты на баррикадах.

Вскоре Ласточкин ушел, оставив Мишу на растерзание посетителям. К счастью, на сей раз обошлось без ходоков, народ приходил весьма адекватный: кому справку выдать, кому характеристику написать. Да и не так много было желающих пообщаться с участковым.

Когда очередь рассосалась, Миша, вместо того чтобы пойти домой, заперся в кабинете, опустил жалюзи и заварил себе чаю. Ласточкин был убедителен, но Мише все же чего-то не хватило. Он решил раз и навсегда закрыть для себя этот вопрос, перечитав все документы повнимательнее, и, если ничего интересного не обнаружится, отдать папку Белкину и посоветовать ему подлечить голову.

Что именно подразумевалось под «интересным», Миша и сам не знал.

Когда он бегло перечитывал все это утром в первый раз, что-то зацепило его, царапнуло, но Миша не осознал, что это было. А теперь надеялся обнаружить, как следует вчитавшись в текст.

Спустя примерно час, когда чай, который он так и не выпил, остыл и покрылся противной коричневой пленкой, Миша натолкнулся на то, что его насторожило.

Женщин, встречи с которыми переворачивали жизни будущих самоубийц вверх тормашками, почти никто никогда не видел. Были лишь четыре случая, когда находились те, кто видели пострадавших в компании новой пассии. Описания были смазанными и бестолковыми, поскольку никто не думал о том, чтобы обвинять женщин в убийствах.

Однако прослеживались детали, на которые указывали все свидетели.

Итак, женщины были высокими, очень худыми, с длинными темными волосами, а в одном случае мать пострадавшего, которая видела сына с девушкой в парке, обмолвилась, что у нее были зубы мелкие, «как у хорька», при этом «очень частые и кривые».

«Ты видел ее зубы? – всплыло в голове. – Острые, мелкие, как у кошки».

Миша отложил бумагу и помассировал пальцами веки. Да, в описаниях загадочных незнакомок имелось явное сходство, и хотя приметы были весьма общими, расплывчатыми – под них попадало множество девушек! – но все же никто ни разу не указал на пышную короткостриженую блондинку низкого роста! И потом, зубы…

– Илья встречается с похожей девушкой, – сказал Миша, и слова, произнесенные в пустой комнате, прозвучали зловеще.

Но ведь это бред! Такого просто не может быть!

Память услужливо подкинула и еще некоторые детали. Все умершие незадолго до гибели сильно изменились – и Илья тоже стал другим человеком. Все буквально зацикливались на новой любви – и Илья, встретив Настю…

Стоп. Имена.

Миша принялся лихорадочно перебирать документы. Кроме внешности в некоторых случаях упоминались и имена, и только сейчас он отчетливо понял, что привлекло его внимание.

Некто Пахомов без оглядки влюбился в Асю.

Предметом страсти Захарченко и Сомова была Ната.

Мать Мослакова, упомянувшая про зубы, говорила, что сын встречался с девушкой по имени Тая.

Мыльникова увлекла Анюта.

Мужчина по фамилии Костин, который ушел из жизни, размозжив себе голову о стену, полюбил Нану.

Миша торопливо пошарил в бумагах, нашел нужный телефон, схватил трубку.

– Слушаю вас, – отозвались на том конце провода.

Наспех представившись, Миша спросил:

– Сын случайно не называл вам имени женщины, с которой встречался в последнее время?

– Отчего же, называл, – ответила Копосова. – Ее звали Стася. Вероятно, это сокращенно от Анастасии.

Миша медленно положил трубку на рычаг.

Ася. Ната. Тая. Анюта. Нана. Стася.

Сомнений не было, но он все же вышел в Интернет и загуглил. Все верно. Перечисленные женские имена представляли собою сокращенные формы имени Анастасия, которое, кстати, в переводе с греческого означало «бессмертная», «воскресшая», «возрожденная».

А Илья встречался с Настей.

Миша вскочил со стула и принялся ходить из угла в угол.


Это ведь невероятно, так? Невозможно! Просто совпадение!

«А если нет?»

«Копосов Клим Константинович, – прозвучал в голове голос Белкина. – Две недели назад умер. Скоро следующий. А потом еще один».

После Копосова был Мыльников. Что, если Илья – следующий?

Миша побросал документы обратно в папку, рванул с вешалки ветровку, погасил свет и вылетел из кабинета. Запирая дверь на ключ, он подумал, что нужно бы, наверное, сначала позвонить, спросить: неудобно вваливаться поздним вечером, без приглашения, но решил, что сойдет и так.

Его охватила иррациональная уверенность, что нельзя терять ни минуты, потому что время уходит слишком быстро.





Глава четвертая




Белкин открыл сразу. В тесной прихожей стояла деревянная тумбочка-обувница, и Мише пришло в голову, что Анатолий Петрович сидел на ней и терпеливо ждал, когда в его дверь позвонят.

– Я ждал, что вы придете, – ничуть не удивившись, проговорил Белкин, запирая допотопный замок.

– Как интересно. – Миша протянул Анатолию Петровичу его папку. Тот взял и положил на обувницу. – Я и сам не знал, что приду.

– Я не буквально сегодня имел в виду. Пойдемте на кухню. В прежние времена вся жизнь проходила на кухне. Ели, пили, беседовали, решали проблемы.

Миша прошел за Белкиным по узкому коридору и попал в маленькую, но уютную кухоньку. Лампа с зеленым абажуром освещала стол, застеленный клеенкой того же травянистого оттенка. Белкин принялся выставлять на него варенье, мед, печение в вазочке.

– Вы же с работы, наверное? Сейчас чай пить будем.

Миша хотел отказаться, но вспомнил, что ничего не ел с самого утра, даже пообедать забыл, и понял, что голоден.

– Можно, руки помою?

– Разумеется.

Анатолий Петрович жил один – об этом говорила и одинокая зубная щетка в стаканчике, и полупустая вешалка для верхней одежды, но квартира выглядела ухоженной и опрятной и без женской руки.

Вернувшись в кухню, Миша присел на табурет возле окна. На столе уже стояла большая зеленая кружка с горячим чаем.

– Вам с молоком? – спросил Белкин. – Сахар вот тут, если нужно.

От молока Миша отказался, как и от сахара.

– Я тоже безо всяких добавок пью, а иначе аромат не почувствуешь. Зачем же портить? И чашка чтоб большая, терпеть не могу, когда они размером с наперсток.

Печенье было вкусное, варенье – тоже.

– Сам варю, – с трогательной и немного забавной гордостью сказал Белкин, с удовольствием глядя, как Миша в один присест слопал целую вазочку. – Я много чего умею – солить, мариновать, варенье варить. С тех пор, как жена ушла, научился. Покупное не ем, а себя побаловать хочется.

Миша почему-то решил, что Белкин вдовец, а он, оказывается, разведен.

Анатолий Петрович поболтал ложкой в кружке.

– Она решила, что я сошел с ума. Повернулся на своей идее. – Он печально улыбнулся. – Мне никто не верит, но я-то знаю, что прав.

Белкин внезапно закашлялся, и Миша наконец заметил, что выглядит он плохо: болезненная худоба, землистая кожа, потухшие глаза. Со времени их первой встречи он постарел лет на десять и выглядел почти стариком, хотя было ему около пятидесяти.

– Вы нездоровы?

Анатолий Петрович отмахнулся:

– Обычные старческие болячки. Ничего особенного. – Тон был слишком легким, и Миша сразу понял, что Белкин врет. – Вы мне сразу понравились. У вас добрые глаза. И видно, что вы въедливы и упорны, таким и должен был настоящий служитель закона.

Миша хотел сказать, что в «служители» он попал волею случая, никогда не стремился стать полицейским, но промолчал.

– За эти годы погибли двадцать девять человек, включая Мыльникова. Она погубила двадцать девять молодых здоровых мужчин, сломала жизни их близким. И будут еще смерти, трагедии, если… – Анатолий Петрович снова закашлялся. – Мы должны это прекратить.

– Вы сказали «она»? – осторожно спросил Миша. – То есть вы подозреваете конкретную женщину?

Белкин пожевал губами, затравленно глядя на него, как будто никак не мог выговорить что-то важное.