Убежище 3/9
Часть 48 из 67 Информация о книге
Когда Люси наконец отпустила ее, я спросил: – Зачем ты это сделала? – Что сделала? – Сама знаешь. Выбрала эти карты. Наговорила ей гадостей. – Она тебе понравилась, да? Миленькая такая… – Да при чем тут это?! – А что, ни при чем, да? – Да. – Но ты же сам делаешь то же самое. Выбираешь нужные карты. – Я – совсем другое дело. Я игрок, а не гадалка. А гадалки, насколько я знаю, когда врут, говорят приятные вещи. То, что клиент хочет услышать, а не наоборот. – Когда врут – может быть, – ответила Люси. – Но я-то не врала. – Врала. Ты специально выбрала именно эти карты! Она подняла вуаль и посмотрела на меня со злорадством и, кажется, с легким сочувствием. А потом сказала: – Карты я выбрала специально, да. Именно потому, что иначе выпали бы совсем другие, неправильные. Я выбрала те, что подходят для ее жизни. Я сказала ей правду. Я хотел возразить что-то, но посмотрел в ее сумасшедшие глазки и передумал. Мне вдруг стало лень и как-то… все равно. VII МОСТ Он шел, спотыкаясь, мелкими шажками, суетливо путаясь в спущенных штанах. Его голова, свесившаяся на левое плечо, нелепо подергивалась при ходьбе. Наконец он доковылял до мостика, с трудом по нему поднялся, подошел к ней и повернулся левым боком, чтобы удобнее было разговаривать. Его маленькие темно-карие глаза смотрели на нее не мигая, вопросительно и раздраженно. Кажется, он злился. – Здравствуй, Томас, – сказала Маша. – Я тепьерь не есть Томас, – ответил он. – Тепьерь не есть мне покой… Я есть упырь… Я есть Заложный Покойник. Так зватьсья у вас человьек, который умирать ньеправильный смьерть, нье жив отмерьенный ему срок, нье ходив замуж, нье родив дьети… – Прости меня, – сказала она. – Простьить тебья? А гдье есть мой пашпорт? – взвизгнул вдруг Томас. – Отдай мой пашпорт! Отдай сейчьяс! – Я не могу этого сделать, Томас. Твой паспорт… Он ведь остался там, в поезде. – Тогда отдай мои фото! – заныл Томас. – Отдай фото. Это есть ньехорошо – ты фотографировать менья в ньеприличный вид, бьез штанов сидьеть на уньитаз, когда я нье мочь шевелитьсья, нье мочь остановьить тьебья… Томас заскулил. Запрокинутое его лицо скривилось в плаче – но слез не было. – Фотографии тоже там, Томас. Я не могу отдать их тебе. Но здесь их никто никогда не увидит, успокойся… – За что? – всхлипнул Томас. – Ты за что, за что убивать менья? – Мне нужно было вернуться домой, Томас. Прости меня. Я не могла иначе. – На гут, – сказал он спокойнее. – Я прощьять тебья, если ты мнье помочь. Нет мне покой… Нет свобода. Я так устать, так устать… Всье времья должен нападать на хорошие льюди, кусать шея, пить кровь… А я никогда нье льюбить кровь, бояться… Тьяжело мне… Не мочь расслаблятьсья здьесь, напряжение все врьемья… Ты – дай мнье покой… Дай мне свобода… – Хорошо. Объясни, как. – Встань на кольени передо мной, – сказал Томас тихо, – вот так, молодьец. Придвинься ближе ко мне. Мы кое-что не успьели додьелать тогда, на вокзал. И я до сих пор хотеть… Сделай приятно мне. Сделай приятно мне ротом и дай мне покой… Сделай… вот так, так, да, да, да, йа, йа, йа… Это продолжалось долго, очень долго. Наконец Томас часто задышал, напрягся всем телом, задергался в мелких конвульсиях… но ничего не было. У себя во рту, на языке и в горле Маша не ощутила ничего, кроме тепла. – Спасибо, что освободила меня, – сказал Томас без акцента. – Теперь ты можешь подняться. Маша встала с колен. Неловко пританцовывая на скрипучем мостике, Томас натянул штаны и заковылял прочь, в темноту Нави. И когда он исчез из виду, она почувствовала, что теплая волна заполняет ее, согревает ее изнутри. VIII ПУТЕШЕСТВИЕ Сначала я работал на площади Навона, всегда на одном и том же месте. По правую руку от меня стояла щуплая пожилая кореянка – она продавала саранчу, кузнечиков, пауков и жуков, сделанных из кусочков зеленого картона и побегов бамбука. Насекомые были привязаны к изящной деревянной стойке тонкими белыми ниточками и болтались на ветру, шурша крыльями и лапками. Они были так похожи на настоящих, что туристы шарахались в стороны. Я ни разу не видел, чтобы у нее что-нибудь покупали. Зато несколько человек всегда толпилось рядом с девицей, что сидела следом за ней на раскладном стульчике. У той были тонкие блестящие колечки в ушах, в бровях, в носу, в губах и в языке. Она делала всем желающим фальшивые цветные татуировки. Слева от меня стояли трое негров. На большой белой простыне, разложенной у их ног, валялась груда маленьких дамских сумочек из кожзаменителя. Сумочки были до странности уродливые – зеленые и розовые, блестящие, грушевидные, с огромными ржавыми пряжками. Прохожие останавливались перед простыней и недоуменно разглядывали товар. Продавцы равнодушно скалили зубы и сохраняли независимый вид. Сумки у них покупали редко. Я же рисовал городские виды, разложив листы ватмана прямо на асфальте. Иногда кистью, а когда было лень – из специальных пульверизаторов. Лучше всего расходились мои дикие кошки в развалинах Римского Форума. Людям нравилось смотреть, как с шипением выдавливается из желтого баллончика полная луна, а из черных – кривые хвостатые кляксы; мне было жарко и смертельно скучно. Это была халтура. Халтура и ничего больше. – Если тебе так скучно, давай откроем общее дело, – сказала однажды Люси. – Какое у нас может быть общее дело? – Помнишь, ты рассказывал про фокус со скрипкой? Мне понравилась эта идея. – Ты умеешь играть на скрипке? – усмехнулся я. Когда-то давно я действительно рассказывал ей об этом трюке – его придумали, собственно, какие-то итальянцы. Трюк был прост и почти гениален. Для него требовалось двое напарников, один из которых был бы музыкантом, колода карт, скрипка и, собственно, жертва – или жертвы. Один из напарников садился играть с жертвой в карты. Второй – скрипач, якобы приглашенный для развлечения гостей, прохаживался по комнате, наигрывая на скрипке. Обходя вокруг стола, он изучал карты всех участников и условными мелодиями передавал напарнику сведения об их мастях и достоинстве. Это была одна из моих любимых историй… – Нет, не умею, – ответила Люси. – Зато я умею другое. – Трепать языком? – Вот именно. – И как нам это поможет? – Очень просто. Ты будешь играть. А я буду – ну, скажем, твоей домохозяйкой. Уборщицей. Буду ходить по комнате и вытирать пыль. Буду приносить вам кофе с бутербродами. Убирать со стола. И все время бормотать себе что-то под нос. Мы разработаем систему условных знаков… то есть слов. Ты будешь знать все их карты, – она говорила возбужденно, то и дело облизывая сухие губы липким языком. – Ты ведь хочешь? – Нет. Я ответил, что вполне могу играть без ее помощи. Что мне достаточно зеркала на стене. Достаточно того, что я умею делать с рубашками карт. Проблема только в компании. Здесь, в Риме, да и вообще в Италии, у меня нет знакомых русских, и мне просто некого приглашать. – Будет тебе компания, – сказала Люси. – Я найду. Но только если это будет общее дело. Если будет, как я предлагаю. Люди приходили почти каждый вечер. Люси сняла с двери «рабочего кабинета» свою дурацкую табличку, и мы стали играть там. За столом, накрытым зеленым сукном. Она не разрешила мне убрать со стола эту тряпку, а большое зеркало в золоченой раме перетащила в спальню – на всякий случай, чтобы я не мухлевал. Чтобы слушал только ее. И я слушал. Она слонялась по комнате с тряпкой и недовольно бормотала что-то про пыль, грязь, лодырей и бездельников. Гости сначала раздраженно оглядывались на нее и тихо чертыхались, потом просто переставали замечать. Она тоже не обращала на них никакого внимания. Она убаюкивала их своим шепелявым ворчанием. – Сидят тут… Туз… – Все вечера напролет… Червей. – Делать вам, что ли, нечего?