Убежище 3/9
Часть 39 из 67 Информация о книге
Теперь одни ветки вцеплялись в другие мертвой хваткой, и ломали их, и ломались сами с пронзительным хрустом. Из переломов обильно сочилась кровь. Деревья дрались и истекали кровью – на закате, а может быть, на рассвете, кто знает… И только когда они стали выдергивать друг друга из земли с корнем, только когда она поняла, что они уже не дерутся, а убивают, ей захотелось кричать – и она изо всех сил напрягла горло для крика, и проснулась, невнятно и беспомощно ойкнув. Ирочка села на кровати, тщетно пытаясь ухватить, удержать в голове стремительно тающие ошметки какого-то неприятного сна. Посмотрела на часы и тихо чертыхнулась: можно было еще спать и спать… Всего только пять вечера. Она вернулась после ночной смены утром, с тягучей головной болью. Полдня занималась в полудреме какими-то ненужными маленькими делами, потому что настолько устала, что не могла заставить себя принять душ и улечься; наконец легла, без всякого душа, около трех и провалилась в гудящую глубокую пустоту. И вот, проснулась всего через два часа. Спать больше не хотелось. Вернее – хотелось, но было как-то совсем очевидно, что теперь уже не получится. Обидно. Ирочка медленно встала на ноги, чувствуя, как густой ртутью разливается в области затылка боль – недобитая и даже, наоборот, раздраженная коротким двухчасовым отдыхом. Шаркая тапочками, она зашла на кухню, откопала в ящике с лекарствами анальгин и выпила пару таблеток. На языке остался противный горький привкус. Она закурила – и стало еще противнее. Часов до восьми вечера она лежала и отчаянно смотрела телевизор, хотя от этого еще сильнее болели глаза и изматывающе ныло там, за глазными яблоками. Однако же Ирочка добилась чего хотела – какой-то бесконечный «Аншлаг-Аншлаг!» вконец измучил и укачал ее – она снова заснула… * * * …Все казалось сочным, ядовитым, красновато-выпуклым – и в то же время каким-то неопределенным и условным. Невысокие земляные насыпи располагались в ряд. В каждой насыпи чернела нора. Ничего не происходило. Потом появились собаки – вернее, щенки. Весело подпрыгивая, они бежали каждый к своей норке. Уже перед самым-самым входом они ложились на брюхо и, умильно вихляя задницами и хвостиками, ползли в дыру. Только при этом они переставали быть щенками – и становились чем-то вроде мохнатых гусениц. Извиваясь всем телом, гусеницы вползали в норы. Потом прибегали другие щенки, и все повторялось снова. И снова. И снова. До бесконечности. Ирочка вздрогнула всем телом и проснулась. На этот раз она запомнила сон. Она бросила взгляд на часы: 20.05. Бесконечность, оказывается, продолжалась всего пару минут… На экране бесновались какие-то мужики в юбках и бабьих платочках. Взявшись за руки, они по рок-н-ролльному выбрасывали вперед толстенькие короткие ножки. – Да он бы па-да-шел, я бы отвернулась, он бы приставал ко мне… – визгливо запел в микрофон один. – Уйди, пра-а-ти-и-ивный! – заголосил другой. – …а я б ушла! – старался перекричать его первый. Зал взорвался аплодисментами. Крупным планом показали несколько счастливых лоснящихся физиономий. Им действительно было весело… Ирочка пошарила по кровати в поисках пульта, не нашла, раздраженно вскочила и выключила телевизор. Потом отправилась на кухню и выкурила две сигареты, одну за другой. С грохотом поставила на стол чашку, кинула туда чайный пакетик, плеснула воды. Заварка не желала растворяться. Ирочка пощупала чашку – холодная. Идиотка. Забыла вскипятить чайник. Эта мысль почему-то так огорчила ее, что на глаза навернулись слезы. – Так, – сказала Ирочка вслух и вытерла глаза. Она снова пошарила в ящике с лекарствами, извлекла оттуда два пузырька – один с валерьянкой, другой с пустырником, накапала и того, и другого в рюмку, разбавила водой и, скривившись, выпила. Вообще-то Ирочка не любила пить валерьянку. Потому что когда это делала, всегда казалась себе очень одинокой. И не такой уж молодой. И вообще – женщиной трудной судьбы. Около десяти вечера позвонила мать: – Ирочка, деточка, я тебя случайно не разбудила? Ты же сегодня после ночной смены? – Нет, – мрачно сказала Ирочка. – Не разбудила. Я не могу спать. – Как это, деточка, не можешь? – Очень просто. Не спится. – Ох ты господи, какой кошмар, какой ужас, деточка! – запричитала мать, и голос ее немедленно сделался полуплачущим. – Да что ты трагедию из всего делаешь, мама! – раздраженно огрызнулась Ирочка. – Абсолютно ничего страшного не происходит. – Не говори так с матерью! – на том конце провода послышались сдавленные рыдания. Думаешь, с матерью все можно? Думаешь, об мать ноги вытерла и дальше пошла? Думаешь, мать… – Да перестань, мама! Ну перестань, пожалуйста, – Ирочка попыталась говорить мягче. – Ну кто об тебя ноги вытирает, что ты такое говоришь? Ну извини, если я что-то не так сказала. Я просто очень устала в интернате… – Да, деточка, – убитым, но твердым голосом согласилась с чем-то мать. – Да. – Она выдержала долгую паузу. – Я уже не обижаюсь на тебя. Все в порядке. Я все прощу… Сколько самоотречения! Ирочка щелкнула зажигалкой – подальше от трубки, чтобы не услышала мать, – и закрыла глаза. – …но ты себя совсем не бережешь, деточка. Когда ты в последний раз нормально спала? – Позавчера ночью, мама. – Какой ужас, – мать снова изготовилась плакать. – То есть ты не спишь уже больше суток?! – Мама, в этом нет ничего такого ужас… – Деточка, – всхлипнула мать, – я вот не хотела тебе говорить… Но мне что-то так неспокойно… Мне такой про тебя сон сегодня плохой снился. Нехороший сон. Мне снилось, что ты лежишь в таком белом-белом платье… – Ну мама, ну пожалуйста! – взвыла Ирочка. – Ну только вот не надо мне рассказывать свои сны! Ну сил нет слушать! – Не говори так с матерью. Мать у тебя одна. И она ни в чем, ни в чем перед тобой не виновата. Она все тебе отдала. Она всем пожертвовала. Она ночей не спала… Ирочка вдруг поняла, что никак не может сообразить, о ком сейчас идет речь. Видимо, ненадолго выключилась… Кто – она? Кто – «ночей не спала»? – Кто – она? – спросила Ирочка. – Что? – Ну ты сказала: она ночей не спала. Кто? – Ты надо мной издеваешься? – Нет. Извини, я просто очень хочу спать. – …ты не бережешь себя. Эта работа в интернате тебя доведет. Эти больные дети… это очень тяжело. Для любого человека. Да еще бессонные ночи! Заработаешь себе нервное расстройство. Видишь, у тебя уже нарушился сон. То ли еще будет. Ирочка, деточка, нужно следить за своим здоровьем. Нужно спать нормально, отдыхать, гулять на воздухе. Ты сейчас, пожалуйста, накапай себе валерьяночки в стаканчик. И пустырничка еще можно туда. И, пожалуйста, деточка, выпей. Не хочешь думать о себе, подумай хотя бы о матери. Ты у нее одна… – Мама. Почему ты все время говоришь о себе в третьем лице? – прошипела Ирочка тоскливо и зло. – А ты меня не одергивай! Я говорю как считаю нужным! – с надрывом провозгласила мать. – Нет, я не могу так… В трубке послышались частые гудки. Ирочка аккуратно затушила окурок, потом схватила пепельницу и швырнула ее в стену. Потом взяла тряпку, вытерла пепел и пошла спать. До двенадцати она ерзала в кровати, пытаясь не думать о том, что она лежит и не может заснуть, а рано утром нужно вставать на работу, и чем дольше она так лежит, тем меньше остается времени на сон… * * * – Ложись на спину, – сказал Максим. Она легла. Она была совсем голая. Максим остался в одежде. Опираясь на руки, он склонился над ней и медленно, ритмично задвигался. Странно так задвигался: тихо, равнодушно, не опускаясь до конца, вообще не касаясь ее тела. Она всмотрелась в его лицо, нависшее над ней в полумраке. Оно не выражало ничего. Или, возможно, выражало скуку. Очки он не снял, и она не видела его глаз за мутно мерцавшими стеклами. Ирочка тихо заплакала, но он не обратил на это внимания. – Скажи, что ты меня любишь, – попросила она. – Я тебя люблю, – спокойно сказал Максим. – Правда? – Нет. – Зачем же ты это сказал? – Ты меня попросила. – Максим… – Что? – Максим. Я не могу спать. Понимаешь, я не могу спать! – Понимаю, – он задвигался быстрее. – Максим… Что ты делаешь?