Тысяча сияющих солнц

На глаза наворачиваются слезы.

Кабул ждет. Они нужны Кабулу.

Только им предстоит еще одно прощание.



Войны изуродовали афганские дороги между Кабулом, Гератом и Кандагаром. Теперь в Герат проще всего попасть через Иран, через город Мешхед. В Мешхеде Лейла с мужем и детьми ночуют в гостинице и пересаживаются на другой автобус.

Город – шумный, многолюдный. Лейла смотрит на мелькающие за окном парки, мечети, рестораны. Когда они проезжают мимо усыпальницы имама Резы – восьмого из шиитских имамов[61], – Лейла привстает со своего места, чтобы получше рассмотреть сверкающие изразцы, изящные минареты, золотой купол, любовно сохраненные и отреставрированные. И вспоминает гигантские статуи Будд, которые афганцы не сумели сберечь. Ветер из долины Бамиана несет частички взорванных древних шедевров.

Езды до афгано-иранской границы почти десять часов. Чем ближе к границе, тем более безрадостным, диким, безлюдным делается пейзаж за окном.

По пути им попадается лагерь афганских беженцев – облако желтой пыли, черные палатки, жестяные постройки.

Лейла берет Тарика за руку.



В Герате большинство улиц замощены, обсажены душистыми елями, зеленеют парки, восстанавливаются здания, светофоры работают, перебоев с электричеством нет. Лейла слышала, что полевой командир Исмаил-хан[62], в чьей власти оказался Герат, значительную часть таможенных платежей, собранных на афгано-иранской границе, направляет на благоустройство города, вопреки распоряжениям из Кабула. Таксист, который везет их в гостиницу «Муваффак», отзывается о губернаторе с боязливым почтением.

За двухдневное пребывание в гостинице приходится заплатить чуть ли не пятую часть всех их сбережений. Но иначе не получается – долгая поездка из Мешхеда измучила детей. Пожилой портье, вручая Тарику ключи от номера, говорит, что в отеле живет много журналистов и работников благотворительных организаций.

– У нас как-то ночевал сам Бен Ладен, – хвастается вполголоса портье.

В номере две кровати, ванная, из крана течет холодная вода. На стене портрет поэта Абдаллаха Ансари. Из окна открывается вид на оживленную улицу внизу, на парк с замощенными кирпичом дорожками и ухоженными клумбами. Дети недовольны, что в комнате нет телевизора, – привыкли. Впрочем, они скоро засыпают, да и родители вслед за ними. Ночью Лейле снятся тревожные сны, она даже раз просыпается. А вот что снилось – не помнит.



На следующее утро они завтракают вареными яйцами, пьют чай со свежим хлебом и айвовым вареньем. Потом Тарик ловит ей такси.

– Ты точно хочешь ехать одна, без меня? – спрашивает Тарик.

Азиза держит отца за руку, Залмай жмется к его ноге.

– Точно.

– Я волнуюсь за тебя.

– Все будет хорошо. Обещаю. Сходи с детьми на базар. Купи им что-нибудь.

Когда такси отъезжает, Залмай, весь в слезах, тянется к Тарику. Это радует Лейлу. И рвет ей душу.



– Ты не из Герата, – заключает таксист. У него темные волосы до плеч – теперь многие носят такие, как бы назло талибам, впрочем, изгнанным, – шрам над губой разрезает усы. На ветровом стекле со стороны водителя фотография розовощекой девушки с косичками.

Лейла говорит, что целый год прожила в Пакистане и теперь возвращается в Кабул, в свой родной район Дих-Мазанг.

За окном медники припаивают ручки к кувшинам, седельники раскладывают на солнце куски сыромятной кожи для просушки.

– А сам ты долго живешь в Герате, брат? – спрашивает Лейла.

– Всю свою жизнь. Я здесь родился. Все прошло у меня на глазах. Ты помнишь восстание?

Лейла хочет ответить, но таксист ее перебивает:

– Март 1979 года, за девять месяцев до советского вторжения. В Герате убили нескольких советских специалистов. В ответ последовал трехдневный обстрел. Танки и вертолеты разносили в прах дома, разрушили один минарет. Две мои сестры погибли тогда, одной было всего двадцать лет. Это она. – Таксист постучал пальцем по фото.

– Прими мои соболезнования.

«Да, у каждого афганца, кого ни возьми, жизнь полна печалей и потерь, – думает Лейла. – И все-таки люди не вешают нос. Взять меня… удивительно, как мне самой удалось выжить. А ведь как здорово, сижу вот живехонька… и даже сочувствую чужому горю».



Деревушка Гуль-Даман вся состоит из глинобитных домиков, и лишь некоторые обнесены забором. Женщины с потемневшими от солнца лицами готовят на открытом воздухе еду, из черных котлов поднимается пар. Мужчины тащат тележки, груженные камнями, останавливаются и смотрят вслед машине. За такси несутся дети. Шофер вертит руль, автомобиль огибает кладбище, посреди которого видна старая усыпальница. Оказывается, здесь похоронен местный суфий.

Вот и ветряная мельница. В тени ее неподвижных ржавых крыльев возятся трое мальчишек, лепят что-то из глины. Таксист опускает стекло и высовывается из окна. Отвечает мальчик постарше, тычет пальцем вдоль дороги. Шофер благодарит и подъезжает к указанному месту.

Одноэтажный дом обнесен стеной, из-за забора свешиваются ветки деревьев.

– Я недолго, – говорит Лейла водителю.




Дверь ей открывает смуглый худой коротышка средних лет. Борода у него с проседью. На мужчине традиционная одежда – пирхантюмбан и чапан.

Они обмениваются приветствиями.

– Это дом муллы Фатхуллы? – спрашивает Лейла.

– Да. Я его сын Хамза. Чем могу быть тебе полезен, хамшира?

– Я по поводу старого друга твоего отца, Мариам.

Хамза недоуменно моргает:

– Мариам?

– Дочь Джалиль-хана.

Хамза опять хлопает ресницами, потом прижимает к щеке ладонь, и его лицо освещает улыбка.

– А-а-а-а, – тянет он. – Ну конечно! Мариам! Ты ее дочь? А она… – Хамза заглядывает Лейле за спину, – сама она тоже приехала? Ведь столько времени прошло!

– Она умерла.

Хамза больше не улыбается.

– Входи. – Он распахивает дверь. – Добро пожаловать.



Они сидят на полу в скудно обставленной комнате. На полу гератский ковер, вышитые бисером подушки, на стене картинка в рамке, изображающая Мекку. Окно открыто, все вокруг залито солнечным светом. Из соседней комнаты доносится женский шепот. Босоногий мальчик ставит перед ними поднос с зеленым чаем и фисташковой нугой. Хамза кивает:

– Мой сын.

Мальчик беззвучно исчезает.

– Рассказывай. – Голос у Хамзы усталый. И Лейла рассказывает. Обо всем. Получается долго. И еще надо удержаться от слез. А это не так просто, ведь всего год прошел.

Хамза долго молчит, только чашку на блюдце вертит. То в одну сторону повернет, то в другую.

– Мой отец – да покоится он с миром – очень любил ее, – произносит он наконец. – Ведь именно он пропел ей на ухо азан, когда она родилась. Они виделись каждую неделю. Иногда он брал меня с собой. Он был ее учитель, но и друг тоже. Очень добрый был человек. Когда Джалиль-хан сплавил дочку подальше, отец заболел от горя.

– Прими мои соболезнования. Да простит его Господь, – говорит Лейла.

Хамза кланяется в ответ.

– Отец дожил до преклонных лет и пережил Джалиль-хана. Мы похоронили его на деревенском кладбище невдалеке от могилы матери Мариам. Отец был настоящий праведник.

Лейла отставляет свою чашку.

– У меня к тебе просьба. Покажи мне, где жила Мариам.



Таксист соглашается подождать еще. Хамза и Лейла спускаются вниз по склону и выходят на дорогу, ведущую в Герат. Минут через пятнадцать в густой траве появляется еле заметная проплешина.

– Здесь начинается тропинка, что приведет на нужное место, – говорит Хамза.

Дорожка совсем заросла, сквозь траву тут и там пробиваются цветы. Щебечут ласточки, под ногами стрекочут кузнечики. Сильный ветер клонит кусты.

Метров двести тропинка ведет в гору, потом внезапно выходит на открытое пространство. Хамза и Лейла останавливаются, тяжело дыша. Вокруг вьются комары. За тополями открывается вид на далекие горы.

– Тут была речка, – говорит Хамза. – Только пересохла давно. Я подожду тебя здесь. Перейди высохшее русло и двигайся по направлению к горам.

– А я не заблужусь?

– Не беспокойся. – Хамза усаживается под тополем. – Здесь невозможно заблудиться.

Под ногами у Лейлы галька, ржавые жестянки, битые бутылки. Она прыгает с камня на камень, перед ней маячат горы. Сердце у Лейлы колотится.

Вот они, ивы, печально склонились над поляной, все как описывала Мариам. Лейла торопится. Хамза превратился в крошечную фигурку, его чапан ярким пятном выделяется на фоне деревьев.

Нога соскальзывает с камня, Лейла чуть не падает. Ничего страшного. Подвернуть шальвары – и дальше.

Над ней уже шумят ветками ивы.