Тысяча сияющих солнц

На устах у дикторов всех каналов теперь Афганистан, Талибан и Усама Бен Ладен.



– Слышала, что ответили талибы насчет Бен Ладена? – спрашивает Тарик.

Азиза сидит на кровати напротив него, сосредоточенно рассматривает шахматную доску (Тарик научил ее играть), хмурится и оттопыривает нижнюю губу. Совсем как Тарик, когда собирается сделать ход.

Лейла втирает Залмаю в грудь мазь от простуды. Мальчику немного легче.

– Я слышала.

Талибы объявили, что не выдадут Бен Ладена, он, дескать, их гость, по пуштунским законам гостеприимства особа неприкосновенная. Тарик горько смеется: надо же так извратить благородное правило.

Проходит несколько дней.

Опять вестибюль. Опять телевизор. Выступает Джордж Буш, за спиной у него американский флаг. В какую-то секунду он запинается, голос его нетверд.

Саид, знающий английский, объясняет, что президент США только что объявил войну.

– Кому? – спрашивает Тарик.

– Для начала вашей родной стране.



– Может, это не так и плохо, – говорит Тарик.

С любовными утехами на сегодня покончено. Тарик лежит рядом с Лейлой, положив голову ей на грудь. Поначалу у них ничего не получалось. Тарик смущенно извинялся, Лейла шептала ободряющие слова. Теперь сложности в прошлом. Правда, комната в сторожке маленькая и дети спят в двух шагах. Какое уж тут уединение. Приходится сдерживаться, соблюдать меры предосторожности, не раздеваться полностью, вздрагивать от скрипа пружины. Но они вместе – это главное. И никогда не расстанутся – теперь Лейла в этом уверена. Все ее страхи позади.

– Ты это о чем? – спрашивает она.

– О том, что творится дома. Может, все это к лучшему.

Дома опять падают бомбы – на этот раз американские, – каждый день по телевизору война и война. Американцы заручились помощью Северного Альянса против талибов и опять вооружили полевых командиров.

Возмущенная Лейла отпихивает Тарика от себя.

– К лучшему? Умирают люди – женщины, дети, старики. Опять дома взлетают на воздух. К лучшему?

– Тсс. Детей разбудишь.

– Как ты можешь говорить такое? А «случайная бомбардировка» деревни Карам? Сто невинных жертв! Сам же видел по телевизору!

– Постой. – Тарик опирается на локоть, смотрит на Лейлу. – Ты меня не так поняла. Я хотел сказать…

– Ты не видел всего этого своими глазами, – повышает голос Лейла. А ведь это ссора, их первая крупная размолвка. – Ты уехал еще до того, как началась самая страшная бойня. А я осталась. Война для меня не пустой звук. Я знаю, что это такое. Война убила моих родителей. Да как у тебя язык повернулся? К лучшему!

– Прости, Лейла. Прости меня. – Он гладит ее по лицу. – Ты совершенно права. Я только хотел сказать, есть надежда, что эта война закончится по-другому, не то что все предыдущие.

– Я не желаю больше говорить об этом, – фыркает Лейла, но уже не так громко.

И что это она так на него взъелась? «Я, я…» Ведь его родителей тоже унесла война. И когда Тарик крепко прижимает ее к себе, она не сопротивляется. И поцеловать себя в руку позволяет. И в лоб. Она понимает, что Тарик, наверное, прав. Мирным путем ничего бы не получилось. К тому же есть надежда, что бомбардировки скоро закончатся. Но как ему сказать, что в глубине души она с ним согласна? Это было бы просто нечестно с ее стороны. Перед вдовами. Перед сиротами. Перед мертвыми.

Ночью Залмай закашливается. Лейла не успевает даже пошевелиться. Тарик вскакивает с постели, пристегивает протез, берет Залмая на руки и начинает укачивать. Мальчик обнимает его за шею. Тень мужчины, прижимающего к груди ребенка, движется по комнате туда-сюда.

Когда Тарик опять ложится, Лейла молчит. Только гладит его по лицу.

Щеки у мужа мокрые.





3




Мури для Лейлы – тихая гавань. Работа ей не в тягость, а в выходные они с детьми поднимаются на подъемнике на гору Патриата или выбираются в Пинди Пойнт, откуда в ясный день открывается чудный вид на Исламабад и центр Равалпинди, расстилают покрывало и устраивают пикник на поросшем травой склоне, едят бутерброды с фрикадельками и огурцами, пьют холодный имбирный лимонад.

Спокойствие, размеренность по душе Лейле, именно о такой жизни она мечтала, когда у них с Рашидом все складывалось особенно неблагополучно. Дня не проходит, чтобы Лейла не вспоминала о том, как нелегко ей приходилось.

На дворе 2002-й. Июль. Жаркая ночь. Лейла и Тарик тихими голосами обсуждают перемены, происходящие на родине. А их много. Силы коалиции выбили талибов из всех крупных городов, прижали их к границе с Пакистаном и к горам на юге и востоке. В Кабул вошел международный военный контингент. У страны теперь временный президент, Хамид Карзай.


Лейла решает, что настало время поговорить с Тариком на очень важную тему.

Год назад она бы с готовностью дала отрубить себе руку, только бы убраться из Кабула подальше. А тут вдруг оказалось, что она скучает по городу, где прошло ее детство, ей часто вспоминаются Шор-Базар, сады Бабура[60], Куриная улица, водоносы с бурдюками через плечо, продавцы дынь в Карте-Парване.

Но душевный непокой объясняется не только ностальгией. Каждый день приносит новости: строятся школы, благоустраиваются улицы, женщинам разрешено работать. А Лейла в сторонке. Да, здесь ей хорошо и спокойно… и не более того. Ей часто приходят на ум слова Баби: «Ты можешь стать кем только захочешь. И я знаю, что, когда война закончится, ты ой как пригодишься своей стране». И голос мамы звенит в ушах: «Я своими глазами увижу, как моя родина обретает свободу. А увижу я – увидят и мальчики».

Вот почему Лейлу так тянет в Кабул – хочется самой все увидеть.

Есть и еще причина. Мариам.

Неужели она погибла только ради того, чтобы Лейла жила-поживала и в ус не дула? Стоило ли жертвовать собой, чтобы лучшая подруга нашла себе тепленькое местечко? Может, Мариам было бы и все равно, чем занимается Лейла, лишь бы ей и детям не грозила опасность. Зато не все равно самой Лейле. Чем дальше, тем беспокойнее у нее на душе.

– Хочу вернуться обратно, – говорит она Тарику.

Тот садится на кровати и молча смотрит на нее.

Лейла не устает поражаться его красоте – благородным линиям лба, мускулистым рукам, умным задумчивым глазам. Уже год прошел, а Лейле порой все не верится, что после стольких лет они обрели друг друга.

– Обратно? В Кабул?

– Но только вместе с тобой.

– Тебе здесь плохо? Мне казалось, ты такая счастливая. И дети тоже.

Лейла усаживается рядом с ним. Тарик подвигается, освобождая ей место.

– Я счастлива, – соглашается Лейла. – Иначе и быть не могло. Только… Тарик, сколько мы еще здесь пробудем? Все-таки мы на чужбине. Кабул – наш дом, а там столько всего сейчас происходит. Мне хочется поучаствовать в этом. Понимаешь?

Тарик кивает. И спрашивает: – А ты уверена?

– Да. Больше скажу. У меня такое чувство, что я обязана поехать. Сидеть здесь сложа руки – как-то не по-людски.

Глаза у Тарика опущены. Он молчит.

– Но только – только, – если ты тоже поедешь.

Тарик улыбается, морщинка у него на лбу разглаживается, и на какое-то мгновение он становится похож на мальчишку из ее воспоминаний, у которого не бывает головных болей и который уверен, что, если в Сибири высморкаться, на мерзлую землю упадет зеленая сосулька. Этот мальчишка все чаще наведывается к ней – пусть даже на секунду-другую.

– Я-то? – переспрашивает Тарик. – Да я за тобой пойду хоть на край света.

– Спасибо, – чуть краснеет Лейла. – Значит, возвращаемся домой?

– Только сначала съездим в Герат. – В Герат?

Лейла объясняет причины.



С детьми пришлось повозиться, к каждому найти свой подход. Азизе до сих пор снились кошмары. Когда на праздновавшейся поблизости свадьбе кому-то из гостей вздумалось вдруг пострелять в воздух, девочка от страха расплакалась. Лейла растолковала ей, что талибов сейчас в Кабуле нет, боев тоже. Что ни у кого даже в мыслях нет снова отправлять ее в приют.

– Мы все будем жить вместе – твой отец, я и Залмай. Мы никогда не разлучимся – обещаю. Конечно, пока ты сама от нас не уйдешь. Настанет день, и ты полюбишь какого-нибудь юношу и захочешь выйти за него.

Когда пришла пора покидать Мури, Залмай был неутешен. Обхватил Алену за шею, не оторвешь.

– Мне с ним не справиться, – пожаловалась Азиза.

– Залмай! Мы не можем взять козу с собой в автобус, – вновь и вновь объясняла Лейла.

Пришлось Тарику пообещать, что в Кабуле они купят точно такую же козу, только тогда мальчик сменил гнев на милость.

Прощание с Саидом тоже не обошлось без слез. Он ведь стал им как родной. Саид подержал Коран у них над головами, Лейла, Тарик и дети трижды поцеловали священную книгу. Саид погрузил два чемодана в багажник своей машины, Саид отвез их на автобусную станцию, Саид стоял на тротуаре и махал рукой вслед отъезжающему автобусу.

Глядя в окно, Лейла вдруг засомневалась, а правильно ли они поступают, уезжая из Мури? Чем встретит их земля, где погибли два ее брата, где пыль от взрывов еще не успела толком осесть?

И тут откуда-то из темных глубин памяти всплывают две строчки, которыми Баби прощался с Кабулом:

На крышах города не счесть зеркальных лун,

Сиянье тысяч солнц за стенами его укрыто.