Цена всех вещей

Отличие заключалось лишь в том, что теперь на кону была не только ее судьба. Но и моя тоже.

— Мне тоже страшно, — сказал я.

Должно быть, Диана все поняла, потому что ее дыхание выровнялась и она поудобнее устроилась у меня на груди.

Я был счастлив. Так счастлив.

В этот момент я готов был провести в бинтах весь остаток жизни, если это означало, что мы всегда будем лежать вот так — голова к голове.

Но в то же время я очень скучал по Уину. И от этого грудь словно сдавливало тисками.

Мне было больно оттого, что я не мог ему об этом сказать. Что его не было рядом, чтобы увидеть все собственными глазами и обсудить. Это убивало.

Я так любил его. Я даже не представлял, что взрослеть мне придется в одиночестве.

Был ли я трусом, что допустил это? Не знаю. Я ощущал гордость за то, что больше не пытался ничего из себя строить.

Я уткнулся Диане в волосы и заплакал. Сердце разрывалось от боли, от осознания того, что Уина больше нет. Она не отстранилась. И оставалась со мной всю ночь.





63

Кей




Я могла бы рассказать о последствиях. О том, как мы ехали в госпиталь — такой огромный, знакомый госпиталь, — где нас должны были привести в порядок. Я могла бы рассказать, что Кэл приобрел печальную известность, а его мать обвинили в препятствовании правосудию, и она обанкротилась. Я могла бы рассказать о долгих неделях, которые я провела в больнице, ожидая, пока срастутся ребра. Все это имело место быть. Я была в больнице, но никто даже не смотрел на меня.

Я могла бы рассказать о своем заклинании. Никто больше не слушал меня. Примерно так я ощущала себя, когда ходила в больницу вместе с Миной. О чем бы я ни спрашивала врача или медсестру, они вели себя так, будто ничего не слышат. Мине постоянно приходилось повторять вопрос. Да, я могла пользоваться ванной. Да, мне приносили еду. Да, я оказалась в положении ракового больного. Когда ощущаешь себя чем-то вроде грязной точки на стене, позорным пятном, по поводу которого все вздыхают и хмурятся, если думают, что никто не видит. А учитывая мои побочные эффекты, переживать эти чувства было вдвойне тяжело.

Я могла бы рассказать о том, что после смерти Эхо ее мать очень быстро угасла. Она больше не могла творить заклинания, страдала от невыносимых, непрекращающихся болей и вскоре совсем отказалась от еды. Она умерла в сентябре, еще до того, как уехали последние туристы.

Я могла бы рассказать, что Диана и Ари были так благодарны мне за то, что я спасла им жизнь, что мы решили вернуть все на круги своя. Все стало даже лучше, чем прежде, — хотя это, конечно, ложь.

И все же я не одинока. У меня есть Мина. Мина любит меня и поэтому видит, несмотря на заклинание. Целый семестр она не ходила в школу, чтобы заботиться обо мне.

— Что такое год-другой? — Мина рассмеялась, и я впервые поняла, что она имела в виду. Некоторые вещи куда важнее планов и расписаний. Некоторые вещи надо делать прямо сейчас.

Ари тоже старается меня поддерживать. Она мне звонит, и мы болтаем. Мы гордимся друг другом. Это правда. Она дает мне столько, сколько может дать, а я не жду большего.

Все в порядке. Все, о чем я когда-либо мечтала, — это парочка друзей.

Плюс моих побочных эффектов в том, что они усиливают не только отрицательные эмоции. Если я счастлива — что бывает нечасто, — то чувствую это острее, чем прежде. Приятными событиями я наслаждаюсь до последней капли. И приятные события периодически случаются. Даже со мной.

Иногда мне снится, что я вновь заперта в магазине, но рядом вовсе не Диана и Маркос, а все люди, которых я когда-либо любила (пусть даже совсем чуть-чуть), и они сидят в клетке. Мама и папа, и Мина, и Эхо, и Маркос, и Ари, и Диана. Я одна могу их спасти. И вот я бегу, но все время попадаю в ловушки, где ломаю ноги, протыкаю легкие или просто бегаю по кругу. Кэла во сне нет, только ловушки. Я распаляюсь все сильнее и сильнее, и наконец ломаю клетку голыми руками. Но дорогие мне люди смотрят на меня с ужасом, безмолвные, растерянные, и я вдруг понимаю, что Кэл — это я сама. Я плохой парень, которого все боятся. Который запер их здесь. Меня охватывает ужас, дым заполняет комнату, а рядом нет ни одного гекамиста, чтобы спасти нас, — и в этот момент я просыпаюсь, тяжело дыша.

Счастливая, что меня никто не видит.





64

Ари




Спустя неделю после того как сгорел магазин Уотерсов, я присутствовала на похоронах Эхо вместе с ее мамой, Дианой, Маркосом, Кей, Миной и Джесс. Никто из нас не знал, как хоронят гекамистов. Мама Эхо не могла нам рассказать, поэтому родители Кей заказали самую простую церемонию в местной Унитарианской церкви.[28]

Пока мы сидели в тишине — не считая всхлипываний мамы Эхо, — я размышляла о том, какой слепой и растерянной ощущала себя на похоронах Уина, как была зациклена на собственной боли. Я встала, чтобы сказать несколько слов, и увидела перед собой ровные ряды тех, кто оплакивал Уина. Мне вспомнились похороны родителей. С Джесс я тогда еще не познакомилась, Дианы у меня тоже не было, и я выбрала заклинание, которое вырвало дурные воспоминания, наградив меня взамен болью в запястье. Как и на похоронах Уина, в церкви было полно народу. Возможно, я и чувствовала себя одиноко, но мои родители в жизни вовсе не были одинокими.

А вот для Эхо мы были единственными друзьями, и большинство из нас познакомились с ней всего несколько месяцев назад. Неизвестно, знали ли мы ее настоящую вообще. Всю жизнь она пряталась от окружающих.

Я вдруг обнаружила, что скучаю по Уину. Мне хотелось бы, чтобы он был здесь. И не ради меня, но ради Эхо. Человек, о котором она заботилась, человек, который, возможно, заботился о ней, доверял ей. Тот, кто развеял ее одиночество.

Диана держала меня за одну руку. Вторую сжимал перебинтованный Маркос. Диана подрезала обгоревшие волосы, и теперь у нее на голове красовалась асимметричная стрижка под боб. Волосы казались еще краснее, чем прежде. Шрамы придавали Маркосу вид очаровательного злодея. Выйдя из больницы, Маркос тут же переехал к Диане. Она рассказывала мне о том, как обстоят дела с его братьями и матерью, которую хотят отправить за решетку. Джесс выяснила, что я могу преследовать Кэла в судебном порядке, но у Уотерсов больше нет денег: за последние девять лет они отдали все, что у них было, Эхо и ее матери. И я решила не подавать в суд. Я предпочла верить, что это был несчастный случай, и только шок от внезапно всплывших воспоминаний заставил Кэла устроить пожар в магазине. Он был достаточно наказан сумасшествием. После больницы Кэла перевели в психиатрическую лечебницу, где ему, похоже, предстояло провести много лет. Я не простила его — пока нет — но очень хотела этого. Когда-нибудь.




Проблема заключалась в том, что Уотерсы желали уехать из города как можно быстрее, а Маркос хотел остаться. Мы с Маркосом не слишком часто болтали, но однажды, на похоронах Эхо, когда Диана ходила в дамскую комнату, он прошептал краешком рта:

— Я понял. — И сразу же отвел взгляд, словно кто-то мог подслушать наш разговор.

Сначала я подумала, что он понял, зачем я стерла Уина из памяти, но это мы вроде бы уже выяснили. Все случилось из-за моей слабости и эгоизма, из-за того, что я больше думала о себе, чем об Уине. Но, чем чаще я думала о его словах, тем больше понимала, что они относились к Диане. Маркос понял, почему мы с Дианой стали лучшими подругами. А потом мне показалось, что, возможно, смысл еще глубже. Возможно, он все понял про нас с Уином, почему Уин хотел быть со мной, почему мы встречались. Я и сама хотела бы это знать, но стеснялась спросить. Это так и осталось секретом, которого я никогда не узнаю.

В то же время я понимала, почему Диана полюбила его. Рядом с ней он демонстрировал свои лучшие качества (которые я частенько видела во времена нашей дружбы): он был смешным, верным и всегда готовым защитить друга. Плюс то, что Маркос к ней прислушивался, воспринимал всерьез и безоговорочно в нее верил. Я начала думать, что недооценивала их обоих.

После похорон Маркос отправился домой к Диане отдыхать, а мы с ней сидели в моей комнате, прямо как раньше. Диана рассказывала про Маркоса что-то смешное, когда я вдруг перебила ее, выпалив:

— Не думаю, что я когда-нибудь снова смогу танцевать.

Диана с сомнением наклонила голову.

— Ты можешь наложить еще одно заклинание, похожее на то, которое сделала для тебя Эхо.

— И сделать операцию на колене.

— Конечно. Но операция и заклинание — это не так уж сложно. Ты тренировалась много лет. И Манхэттенский балет…

— Если бы Уин был жив, не думаю, что я поехала бы в Нью-Йорк. Я осталась бы здесь, с ним.

Диана покачала головой:

— Ты всегда хотела танцевать.

— Это не значит, что у меня больше никогда не появится других желаний.

Она обняла себя руками:

— Эхо хотела, чтобы ты танцевала.

— Эхо хотела выбраться отсюда. — Это прозвучало жестоко, и я покачала головой. — Она хотела спасти жизнь матери. И еще мне кажется, она хотела… людей. Других людей. Она помогала нам. А мне подарила то, что, по моим словам, могло сделать меня счастливой. Думаю… — На самом деле, я предполагала, что они с Уином любили друг друга. Но Эхо хранила секреты Уина, а я хранила ее секреты. — Думаю, она винила себя в том, что случилось с Кэлом.

— Ты не должна себя винить. Если ты воспользуешься еще одним заклинанием, все поймут.

— Возможно.

Я прижала пульсирующее запястье к сердцу.

Мне были не нужны другие заклинания. А с теми, что уже есть, предстояло еще работать и работать. Я ведь ничего не помнила о последних мгновениях жизни родителей. И тот год, в который мы с Уином любили друг друга, тоже выпал из памяти. Оставив взамен боль.

— С тобой все в порядке? — спросила она.

Я подавила желание рассмеяться и сказать «да» и задумалась о том, что на самом деле чувствую.

— У меня такое чувство, что все меняется, а я ничего не могу с этим поделать.

Она кивнула:

— И ты не можешь танцевать.

— Я не могу танцевать, — подтвердила я, стараясь не обращать внимания на внезапно возникший комок в горле. — Но мы с Джесс все равно поедем в Нью-Йорк.

Диана застыла, явно ожидая, что я вот-вот признаюсь в розыгрыше.

— В Нью-Йорк постоянно уезжает куча людей, которые не умеют танцевать.

— Ты бросишь меня здесь?

— Ты не останешься одна.

— Не надо тыкать мне Маркосом. Я никогда так не делала, когда вы с Уином встречались.

— Дело не в Маркосе, — сказала я, и чертов комок в горле стал еще больше. Я попыталась дышать через нос. — У тебя есть… родители. Ты помнишь одноклассников, учителей. А мои воспоминания обрывочны.

— Ты помнишь меня, — расстроенно выпалила она. — Или меня ты желаешь забыть тоже?

Дыхание через нос не помогало. Я рыдала, так же как и Диана. Это были жуткие, захлебывающиеся рыдания. Я подумала, что не заслуживаю ее рыданий, но от этого заплакала еще сильнее.

— Я всегда собиралась уехать. Я уже должна была уехать. Так какая разница, еду я в Манхэттенскую балетную школу или куда-то еще?

Она открыла и закрыла рот, вытерла глаза и положила руки на бедра: