Цена всех вещей

Но можно ли быть собой, если ты не в силах припомнить собственное имя?

— Не я, — сказала гекамистка, прерывая ход моих мыслей.

— Что?

— Не я эта гекамистка. Глупая, глупая я. Нет, нет, нет. Я не могу. Я не могу.

— Но почему нет?

Она начала закрывать дверь, и я выставила руку, чтобы помешать ей.

Гекамистка сделала глубокий вдох и, кажется, попыталась собраться с мыслями.

— Ты милая девочка. Я скажу так. В тот день ты выглядела очень несчастной из-за своего погибшего парня. Думаю, ты приняла верное решение.

Никто из моих знакомых никогда не называл меня милой. И я была уверена, что приняла неправильное решение.

— Нет, у меня нет выбора… Пожалуйста. Я люблю танцевать больше всего на свете.

— Сейчас да. — Она с силой надавила на дверь, не обращая внимания на то, что я уперлась в нее рукой. — Вчера ты любила своего парня больше. Считай, что оказала себе большую услугу.

Еще один толчок, и дверь захлопнулась. Я постучала пару раз, но гекамистка больше не выходила.

Может, я и решилась бы усилить действие побочных эффектов, но творить для меня это заклинание гекамистка не собиралась, а ведь она была единственной во всем городе. Плюс передо мной стоял вопрос платы — вряд ли в закромах шкафа могли обнаружиться еще пять тысяч долларов. Особенно после того, как Эхо рассказала мне, что их туда положил Уин.

Значит, оставалось только практиковаться.

Утром четвертого июля после пляжного пикника я попыталась наклониться так, чтобы дотронуться до пола. Нужно было прижаться грудью к ногам и обхватить их руками так, чтобы коснуться пальцами лица. Теперь мне едва удавалось достать кончиками пальцев до ковра. Я зажмурила глаза, чтобы не разрыдаться. Впереди был целый час, чтобы преодолеть себя.

Я застряла в теле, которое мне не подчинялось. А Эхо собиралась растрепать правду об Уине всем, кого я знаю, прежде, чем я найду способ ее остановить.





18

Маркос




На следующий день после пикника я проснулся с жутким похмельем. Голова трещала по швам, а желудке начался пожар, готовый поглотить весь мир. После того как Диана получила травму, а потом уехала с Ари лечиться, я напился до такой Степени, что смог забыть о смерти Уина. Я помнил это ощущение благополучия, когда мне казалось, что друг где-то здесь и в любой момент может выйти из толпы, вылить содержимое моего стакана в песок и увезти меня домой. Но этого, конечно, не происходило, и я продолжал пить. Но куда сильнее алкогольного похмелья оказалось похмелье забвения. Я расплачивался за свою лоботомию, за избавление от лишних мыслей.

Еще не вставая с постели, я слышал, что братья возились на кухне. Спина болела, но я спустился по ступенькам как обычно, стараясь выглядеть как обычно.

— Выглядишь помятым, — заявил Дев при виде меня.

— Ух ты! — эхом отозвался Кэл.

— О, Маркос! — воскликнула мама и поспешила налить мне апельсинового сока.

Брайан откинулся на стуле, скрестив руки на груди.

— Иногда я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не арестовать тебя, придурок.

— Да плевать. — Я открыл дверцу шкафа и уставился на коробки с крупами.

— Не дерзи мне. Если бы кто-нибудь на вечеринке настучал на тебя копам, у меня были бы крупные неприятности.

— Но никто ведь не настучал, не так ли?

Дев заговорил с набитым омлетом ртом:

— Если уж собираешься пьянствовать, будь по крайней мере веселым пьяницей.

Кэл хихикнул.

— Ты назвал меня фальшивым, эгоистичным членомешком. Что такое членомешок?

— Это мешок для твоего члена, вот что, — заявил Дев.

— Типа сумки? Или как носок с приделанным к нему кармашком?


— Мальчики… — пробормотала мама со своего места у окна. На самом деле ей было наплевать, о чем мы говорим, но порой мать испытывала необходимость напомнить нам, что она все слышит.

— Не важно, — сказал Брайан. — Просто в следующий раз попытайся хоть немного себя контролировать.

Я с шумом захлопнул дверцу шкафа. Никто даже не вздрогнул. Все они — Брайан, Дев, Кэл и мама — пялились на меня так, словно я вообще ничего не сделал.

Им было не важно, что я делаю. Я всегда оставался для них самым младшеньким, малышом, дурачком. Они смотрели на меня, но не видели. Для них я был аниматроником[15] Маркоса. Я мог хлопать дверьми, кричать, рвать и метать, а они едва отрывали взгляд от кукурузных хлопьев.

— Пойду прогуляюсь, — сказал я и вышел, прежде чем меня успели остановить.

Я позвонил Диане Норс. Мы не встречались официально, поэтому мне не нужно было выжидать несколько дней. Она не считала меня придурком, а значит, наверняка ответила бы на звонок. Мы встретились в кафе-булочной с небольшим внутренним двориком, купили рогалики и сели за столик, стоявший на солнце. Здесь было светло и жарко — уже перевалило за полдень, и голова моя раскалывалась от жары — но у меня и в мыслях не было пересесть в тень. Боль была платой за то, что я забыл об Уине прошлой ночью.

Она выглядела немного чопорной в своем платье с воротничком, хотя длинные густые волосы по-прежнему были выкрашены в неестественно красный цвет. Кровоподтек на щеке вздулся и покраснел. Она ела свой рогалик маленькими кусочками, вздрагивая, когда приходилось двигать правой щекой. Когда ей казалось, что я не вижу, взгляд ее покрасневших глаз тут же обращался на меня.

— Как лицо?

Она пожала плечами и снова вздрогнула.

— Ничего не сломано.

— Можешь говорить всем, что подралась.

Она фыркнула:

— Да. Очень правдоподобно. Хорошо провел остаток ночи?

— Неплохо, — ответил я. Про братьев я и не думал, про то, что забыл о смерти Уина, не говорил, но о самом Уине, видимо, все же думал, и вырвавшиеся у меня следом слова это подтвердили. — Обычно Уин заглядывал ко мне с кофе и пончиками. Четвертого июля, я имею в виду.

Диана аккуратно слизнула с рогалика крем.

— А у меня обычно ночевала Ари. Ну, можно сказать, в этот раз мы тоже ночевали вместе, в моей машине. То есть в машине моей матери.

— Что?

— Даже не хочется возвращаться домой.

— Почему?

Диана говорила, не отрывая глаз от пончика.

— Мама просто взбесилась из-за моего лица. Я знала, что так и будет.

— Но это ведь не твоя вина.

— Она склонна к гиперопеке. Я больше не хочу слушать всю эту чепуху: надо было быть осторожнее, надо было смотреть, куда идешь, не надо было бегать и вообще не надо было идти на эту вечеринку.

— Сумасшествие какое-то. Скажи ей заткнуться.

Диана оторвала взгляд от рогалика, глаза ее расширились.

— Я никогда на такое не решусь.

— Почему?

— Ты часто говоришь своей маме, чтобы она заткнулась?

Я подумал о матери, которую большую часть жизни видел расстроенной. Из-за магазина, из-за кого-то из братьев, из-за цепи неудач — болезней, ран, денежных проблем. Но, если наступал твой черед переживать кризис, она готова была выцарапать за тебя глаза кому угодно. Если я приходил домой с разбитым лицом, она трясла меня, как мешок с картошкой, выпытывая, на кого ей подавать в суд за избиение.

— Моя мама никогда не считала, что я в чем-то виноват.

— То есть вы, парни, просто святые?

— Да.

— У меня нормальная мама. Она всегда приглядывает за мной — иногда даже чересчур пристально. Заботится о моем счастье и безопасности. Она очень похожа на Ари — иногда мне кажется, что они обе пытаются прожить мою жизнь вместо меня. — Она покраснела и замолчала.

Я подумал о братьях с их бесконечными советами и ожиданием того, что я буду поступать точно так же, как они.

— Но теперь ты больше этого не чувствуешь?

— Нет, — сказала Диана, явно неожиданно для самой себя. — Нет, не чувствую. На самом деле это из-за Уина. Ари начала проводить с ним столько времени… И я была предоставлена самой себе.

Я проглотил половину рогалика в три присеста.

— Но что все-таки случилось с Ари?