Тень горы

– Да, продолжайте, пожалуйста, – ответил я, хотя особой готовности не ощущал.

– В каждой частице материи содержится набор положительных характеристик своего уровня сложности. Чем сложнее структура материи, тем сложнее проявление набора положительных характеристик. Это ясно?

– Да.

– Отлично. На человеческом уровне сложности происходят два весьма необычных явления. Во-первых, мы обладаем неэволюционным знанием. Во-вторых, мы способны подавлять в себе животную природу и вести себя как уникальный вид – человек. Понятно?

– Учитель! – воскликнул Сильвано, подбежав к нам. – Прошу вас, отпустите Лина на минутку!

Идрис счастливо рассмеялся:

– Конечно, Сильвано. Ступай, Лин. Мы с тобой позже договорим.

Сильвано стремглав пересек плато и выбежал на дорогу, вьющуюся по склону горы.

– Быстрее! – крикнул он, не сбавляя шага.

Крутая тропка, ответвляясь от дороги, поднималась на холм, в прогалину между деревьями. На вершине холма мы остановились и, тяжело дыша, поглядели в долину, где догорал закат.

– Вот, посмотри! – Сильвано указал на горизонт.

Вдали виднелась церковь со шпилем.

– Успели! – выдохнул Сильвано.

Трепетавшие в воздухе алые лучи внезапно осветили навершие шпиля – то ли просто крест, то ли крест в круге, издалека было не понять, – и на миг яркое сияние омыло нежным светом все дома в долине.

Через минуту солнце ушло на покой, и долину накрыли сумерки.

– Изумительное зрелище! – сказал я. – Здесь всегда так?

– Я вчера впервые увидел, – улыбнулся Сильвано, торопясь вернуться к обожаемому учителю. – Решил тебе показать. Неизвестно, сколько это продлится – день, может, два? А потом исчезнет.





Глава 43




Когда мы с Сильвано вернулись на плато, рядом с Идрисом уже сидели Стюарт Винсон и Ранвей. Что там Идрис говорил? «Романтические юнцы, несчастные влюбленные, начнут рассказывать о своих душевных терзаниях».

Я не стал им мешать и отправился на кухню мыть посуду. Чуть позже пришли Винсон и Ранвей, которая тут же схватила полотенце и стала вытирать тарелки. Оплывшие свечи заливали кухню теплым желтым светом. Винсон замешкался в дверях, и Ранвей укоризненно обратила к нему холодный взгляд бледно-голубых глаз. Винсон бросился складывать посуду в шкаф.

– Между прочим, твое имя созвучно английскому слову runway, – сказал я Ранвей, – оно означает не только взлетную полосу в аэропорту, но и подиум на показе мод.

– Аэропорт мне больше нравится, – серьезно ответила она. – Но за объяснение спасибо. Кстати, я Карлу видела.

– И что?

– Я тебе все расскажу, только лучше с глазу на глаз. Давай выйдем?

– Ладно.

– Стюарт, мне надо поговорить с Лином, – заявила она, вручая юноше полотенце. – Освобожусь через двадцать минут.

Я вытер руки, и мы с Ранвей вышли из кухни к поваленному дереву, излюбленному месту для неторопливых бесед. Винсон остался мыть посуду.

– Я неправду сказала, – начала Ранвей.

– О чем?

– Карла ничего особенного не говорила, просила только передать, что вы с ней скоро увидитесь и что она верует, но каждый день – в разных богов, на всякий случай.

– Отлично, – улыбнулся я. – Так о чем тебе хочется со мной побеседовать?

– О Лизе, – со значением сказала она и напряженно посмотрела мне в глаза, опасаясь, что переступила черту дозволенного.

– Потому что твой друг тоже от передоза умер?

– Да, – ответила она и перевела взгляд на Винсона.


– Не терзайся, – сказал я.

Она обернулась ко мне:

– Мы с Лизой всего лишь один раз встречались, но ее смерть меня потрясла. До глубины души.

– И меня тоже. Ты, главное, держись.

– Как я выгляжу?

Она поправилась, щеки покрылись бледным румянцем, бледно-голубые глаза, словно лед, подсвеченный синим, были чисты и ясны. Пальцы больше не дрожали, а спящими котятами свернулись на коленях. На Ранвей была ярко-голубая футболка, мужской жилет и вытертые до белизны джинсы. Ни украшений, ни обуви. Овальное лицо, прямой нос, пухлые губы.

– Ты теперь просто красавица, – сказал я.

Она поморщилась – очевидно, решила, что я с ней заигрываю.

– Нет, я к тебе не подкатываю, – рассмеялся я. – Я уже связан навечно, в этой жизни и во многих следующих.

– Правда? Ты уже кого-то нашел после…

– И до, и после. Да.

– Ты с кем-то связан, как прежде?

– Да, как прежде – но иначе.

– Лучше?

– Да, лучше. И тебе тоже станет лучше.

Она снова посмотрела на Винсона, который неторопливо вытирал посуду.

– Мои родные в Норвегии – ярые католики. Для них мой друг олицетворял зло, поэтому я уехала за ним в Индию. Ну, чтобы независимость свою доказать.

– А что он в Индии делал?

– Мы в ашрам собирались, но как приехали в Бомбей, так больше никуда и не сдвинулись.

– А он здесь прежде бывал?

– Да, несколько раз. Это потом я поняла, что он сюда за наркотой ездил.

– И все равно ты его оплакиваешь, правда?

– Да, хотя я его не любила по-настоящему. Он мне нравился, и я о нем заботилась, как могла.

– А Винсон?

– По-моему, я в него влюблена. Я до сих пор ни в кого не влюблялась. Только я себя сдерживаю, а он надеется на ответное чувство. Просто я пока не могу…

– Ну…

– А как ты с этим справляешься? – умоляюще пролепетала она дрожащими губами. – Как ты понял, что вас связывают незримые узы?

Как я понял? Сейчас, когда гора отделяла меня от возлюбленной, я и сам задавался этим вопросом.

– Стюарт очень отзывчивый, – сказал я. – Он все понимает и даст тебе время. Вам торопиться некуда. Он уже счастлив.

– А может стать еще счастливее, – вздохнула она. – И я тоже. А ты часто вспоминаешь прошлое?

– Конечно.

– Правда?

– Это естественный процесс. Наш рассудок эмоционален. Главное – не превращать жизнь в воспоминания. Ты часто задумываешься о прошлом?

– Ага. Я его представляю как живого. Будто мы снова вместе.

– Знаешь, Идрис вчера сказал, что душу погибшего можно умиротворить, если принести к реке тарелку еды и оставить на съедение мышам и птицам.

– И что?

– Я точно не знаю, но вроде бы души, насытившись, продолжают свой путь.