Тень горы

– Что-то я не совсем понимаю, – сказал я, отрываясь от своих записей. – Значит, на данной стадии нашего духовного развития необходимо мыслить и оперировать понятиями добра и зла?

– Если бы в мире не было добра и зла, то мы не нуждались бы в законах, – сказал он, снова откинувшись на спинку стула. – А законы представляют собой наши неуклюжие, постоянно совершенствующиеся попытки определить, что есть зло, поскольку мы пока не в состоянии установить, что есть добро.

– Все равно не понимаю, – вздохнул я. – Наверно, я испытываю ваше терпение, но получается, что с тем же успехом вместо «добро» и «зло» можно говорить «хорошо» и «плохо» или «позитивно» и «негативно». Результат будет тот же.

– Ах, вот в чем дело! Ты говоришь о терминологии, а я думал, ты пытаешься уяснить культурную конструкцию добра и зла.

– Нет, я не это имел в виду…

– Что ж, на данном уровне понятия добра и зла необходимы потому, что они связаны с божественным.

– А что, если человек не верит в бога?

– Таких людей я прошу уйти. Не желаю тратить время на атеистов. У них нет интеллектуальной основы.

– Неужели?

– Конечно. Поскольку свет обладает и физическими, и метафизическими свойствами, отрицать метафизику бессмысленно. А отсутствие сомнений означает недостаток интеллекта. Не веришь, спроси любого ученого – или святого. Сомнение – спасательный круг агностиков, поэтому им легче, когда божественное обращает к ним свои речи.

– Бог говорит?

– Да, ежедневно, с каждым. В душе.

– А-а… – в полной растерянности протянул я, совершенно ничего не понимая. – Давайте к этому вернемся позже. Простите, что перебил.

– Прекрати извиняться. Я попросил тебя дать определение усложнению.

– Ну, я часто спрашивал это у Кадербхая, но он всегда уклонялся от ответа.

– А сам ты что думаешь?

Что я думал? Я хотел быть с Карлой, хотел знать, что она в безопасности, а раз уж приходилось проводить время на горе, то хотелось слушать учителя, а не говорить самому. Впрочем, после трех дней бесед с Идрисом я знал, что протестовать бесполезно.

Я отпил воды, осторожно поставил стакан на стол и вышел на арену духа:

– Сначала я считал, что усложнение подразумевает сложные вещи – чем они сложнее, тем больше усложнение. Мозг сложнее дерева, а дерево сложнее камня, а камень сложнее пространства. Но…

– Что?

– Но чем больше я размышлял об усложнении, тем чаще задумывался о двух вещах – о жизни и о воле.

– И как ты до этого додумался?

– Я вообразил высокоразвитую инопланетную цивилизацию, представители которой бороздят просторы космоса, и спросил себя, на поиски чего отправились инопланетяне. Наверняка их интересует чужая жизнь, особенно такие ее виды, которые обладают высокоразвитой волей.

– Неплохо, – кивнул Идрис. – Я с удовольствием с тобой обо всем этом еще поговорю. А сейчас приготовь мне чиллум. Эй, Сильвано!

Постоянный спутник учителя, Сильвано, подошел к нам:

– Джи?

– Не пускай ко мне никого. И не забудь поесть. Ты опять не обедал? Почему? Того и гляди голову обреешь. Ты со мной соревнуешься, что ли? В праведники подался?

– Джи, – рассмеялся Сильвано, мельком взглянув на меня.

Как только я приехал на гору, добродушный Сильвано взял меня под опеку и всегда был готов прийти на помощь. Свою всепоглощающую и беззаветную любовь к Идрису он скрывал за неодобрительной гримасой, хотя на самом деле был человеком беззлобным и покладистым.

– Итак, усложнение, – продолжил Идрис после ухода Сильвано. – Усложнение – это мера той изощренности, с которой выражен набор положительных характеристик.

– Что-что?

– Объект сложен в той степени, в какой он выражает набор положительных характеристик.

– Набор положительных характеристик?

– Этот набор включает в себя жизнь, сознание, свободу, взаимосвязь, творчество, объективность и прочее.

– А откуда он взялся, этот набор? Кто его придумал?

– Это общие и универсальные характеристики, которые, несомненно, известны и твоим высокоразвитым инопланетянам. Эти характеристики называют положительными, потому что они противоположны смерти, бессознательности, рабству, вражде, разрушению и несправедливости. Понимаешь, о чем я говорю? Позитивные характеристики универсальны.

– Хорошо, Идрис, если принять этот набор положительных характеристик, то как его измерить? И кто его будет измерять? Как решить, что положительнее?


К нам подошел черный кот, лениво выгнул спину.

«Привет, Полночь! Как ты сюда попал?»

Кот вскочил мне на колени, испытывая когтями мое терпение, свернулся клубком и заснул.

– Есть две точки зрения относительно человечества, – сказал Идрис, глядя на трепетание птичьих крыльев в кронах деревьев. – Согласно первой мы возникли случайно, по прихоти бескрайнего космоса, и чудесным образом пережили динозавров, истинных хозяев планеты, вымерших в юрском периоде. Следовательно, мы одни во Вселенной, потому что подобная случайность вряд ли повторится. Мы единственные живем в бескрайнем космосе, среди миллиардов пустынных планет, где в щелочных морях обитают лишь безобидные бактерии, археи да термофильные метаногены.

Над Идрисом кружила стрекоза. Он что-то пробормотал, вытянул руку и указал на деревья вдали. Стрекоза послушно улетела.

– А вторая точка зрения заключается в том, что жизнь существует повсюду, в каждой точке Вселенной, в том числе и в этой галактике, в нашей Солнечной системе, на окраине Млечного Пути, – продолжил он. – Мы – результат локальной эволюции. Нам повезло. По-твоему, какое объяснение правдоподобнее?

По-моему? Я отогнал посторонние мысли, вернулся к настоящему.

– По-моему, второе. Если жизнь смогла зародиться на Земле, то это возможно и на других планетах.

– Совершенно верно. Вполне вероятно, что мы не одиноки во Вселенной. Если Вселенная способна создать нас и существ, похожих на нас, то набор положительных характеристик приобретает особое значение.

– Для нас?

– Для нас и сам по себе.

– Мы сейчас говорим о существенных и условных признаках?

– Ты где учился? – рассмеялся Идрис, с любопытством глядя на меня.

– Сейчас – здесь.

– Прекрасно, – улыбнулся он. – Между существенными и условными признаками разницы нет. Все и существенно и условно одновременно.

– Простите, я не понимаю.

– Хорошо, я объясню покороче, уж больно мне надоели сократовские и фрейдистские привычки отвечать вопросом на вопрос. Кадербхай, да будет ему земля пухом, любил всю эту ерунду, но я предпочитаю сначала высказаться, а потом обсуждать. Ты не возражаешь?

– Нет, конечно. Прошу вас, продолжайте.

– Так вот, я верю, что каждый атом обладает набором характеристик, полученных от вспышки Большого взрыва. Этот набор включает в себя и набор положительных характеристик. Все, что состоит из атомов, обладает набором положительных характеристик.

– Все?

– Почему ты такой сомнительный?

– Сомнительный или сомневающийся?

– А в себе ты тоже сомневаешься? – спросил он, потянувшись за чиллумом.

Сомневался ли я в себе? Разумеется. Я познал падение. Я был одним из падших.

– Да.

– Почему?

– Сейчас – потому что не расплатился за содеянное.

– И это тебя тревожит?

– Очень. Пока что я выплатил только аванс. Так или иначе, рано или поздно, но мне придется расплатиться до конца, возможно с процентами.

– Ты и сам не знаешь, что уже за это расплачиваешься, – произнес он, обволакивая меня умиротворением.

– Возможно, – кивнул я. – Но вряд ли этого достаточно.

– Как интересно, – сказал он и жестом попросил меня раскурить чиллум. – Как ты относишься к отцу?

– Я очень люблю и уважаю отчима. Он добрый, умный, прекрасный человек. Очень честный. А я его предал, став тем, кем я стал.

Не знаю, почему я это сказал, но слова стремительно пролились из сосуда моего стыда. Я отгородился стальным щитом от причиненной отчиму боли. Иногда раскаяние за неприглядные поступки каменным истуканом застывает в храме наших сердец.

– Простите, Идрис, я слишком расчувствовался.

– Вот и прекрасно, – негромко сказал он. – Покури-ка со мной.

Он передал мне чиллум. Я затянулся, и на душе стало спокойнее.

– А теперь давай закругляться, а то сейчас набегут романтические юнцы, несчастные влюбленные, и начнут рассказывать о своих душевных терзаниях. Ну почему молодежь не желает понимать, что любовь всегда терзает душу и сердце? Ты готов?