Страна вечного лета

– Господи… – прошептала Инес, а потом закричала.

В телефоне послышались шумы, затем скрип тормозов.

Грузовик свернул вправо в тот самый миг, когда на Гран-Виа лавиной выкатился эктотанк. Инес неслась по улице как безумная, даже Питер едва поспевал за ней со скоростью мысли. Батарея республиканцев в здании «Телефоники» открыла огонь из советских эфиропушек. Они завизжали, как тысячи голосящих детей.

Наконец грузовик остановился. Питер выждал секунду и снова позвонил. Инес взяла трубку, но не заговорила, только быстро и тяжело дышала.

– Ты ранена? – спросил Питер.

– Нет.

– Почему ты остановилась?

– Посреди дороги яма, на месте метро. Черная дыра, как вход в ад. Может, оттуда и выползла эта штуковина. Матерь Божья, да она размером с дом, как… как… – ее голос сорвался. Питер уже решил, что она опять повесила трубку, и с облегчением вздохнул, когда она продолжила: – Никогда не видела ничего подобного. Как Папа Тейяр может благословлять фашистов, если они посылают в атаку на нас этих дьяволов?

– Это не дьявол. Внутри сидит человек, медиум. А видишь ты эктоплазму, духовную сущность, украденную у мертвых, которой он мысленно придает форму.

– Тогда его мысли одержимы дьяволом.

Извратив изобретение Лоджа и Маркони, эктотанки создали для того, чтобы переломить ход Великой войны: оружие, приобретающее тем больше мощи, чем больше оно убивает. Питер не знал, что Франко уже использует танки, которые поставляет ему Британия. Это вызовет ответ со стороны Советов, эскалацию конфликта. А значит, Питеру нужно спешить.

– Война выпускает дьяволов, сидящих внутри нас, – сказал Питер.

Инес глубоко вздохнула и всхлипнула.

– Что такое?

– Дьяволы и во мне, товарищ призрак. Если бы я и впрямь была смелой, как ты сказал, то сунула бы винтовку в рот и выстрелила, и пусть Бог разберется.

– И попала бы в республиканский рай?

Она безрадостно рассмеялась.

– Все знают, что он еще не готов. Погибшие просто угасают, если у них нет фашистских Билетов. Нет, отец Миаха из моей деревни прав. Единственный путь в рай – это вера и молитва. В детстве я воображала рай. Белый, с деревьями из сахарной ваты. Но он не для меня. Больше не для меня.

Как же он это упустил? Узел в искрах души Инес. Ее мысли постоянно крутились вокруг этого, снова и снова. Вот почему она согласилась поговорить с бесплотным голосом по телефону. Это не имело отношения к предательству республики.

Она просто нуждалась в исповеднике.

– Почему это? – мягко спросил Питер.

– Потому что я издевалась над статуей Христа в Хетафе.

Где-то вдали затихал визг эктотанка.

– В тот день Матео собрал взвод, – объяснила Инес. – Сказал, что нужно казнить заключенного-фашиста. Мне хотелось отомстить за то, что сделали с моей матерью и братом в Гернике, я взяла винтовку и пошла с ним. Мы доехали до Хетафе в грузовике. По дороге все смеялись и шутили. Мы поднялись на холм, холм Ангелов. Под соснами было жарко и сухо. В чистом воздухе вдали был виден Мадрид. Лишь когда Матео завязал тряпкой глаза стоящей там большой статуе, я все поняла. Я прицелилась вместе с остальными. Я могла бы не стрелять, но не сумела бы их остановить. Я смотрела, как пули разрывают Его лицо, и рыдала.

Инес завела двигатель.

– Я сказала уже достаточно. Товарищам на фронте нужны мои пули и снаряды. Спасибо, что предупредил о дьявольской машине. Может быть, мы еще поговорим.

И Питер наконец-то узнал узел эмоций в ее душе. Парадокс. Она пыталась одновременно верить в противоречивые утверждения.

– Погоди, – сказал он. – Инес, я не думаю, что Бог уже завершил работу с тобой.

Инес помедлила. Ее душа заискрила гневом.

– Что ты знаешь о Боге, товарищ призрак?

– Я знаю, что такое испытание. В детстве я тоже видел горящий город.

Инес ничего не ответила, но искры ее души смягчились на оттенки фиолетового и зеленого.

– Во время Великой войны, – продолжил Питер, – когда немцы устраивали налеты на Лондон. Мне было пять. Сирены меня пугали, я прятался в подвале, даже когда налет заканчивался. Один раз, когда завыла сирена, отец поднял меня и поднес к окну своего кабинета. Я вырывался, начал плакать, но он держал крепко. Мама умоляла его уйти в укрытие. Он не слушал ее и заставил меня смотреть. На небе висела серебристая сигара. Вокруг нее танцевали лучи прожекторов. А внизу бушевал огонь, яркий, как солнце. Окна дрожали от далеких взрывов. Я чуть не обмочился. Хотелось спрятаться в объятьях матери. Но отец сказал, что я должен быть смелым. Появились эктолетуны. Люди с крыльями, как у мотылька, белыми и переливающимися. И они сбили дирижабль. Окружили его и стреляли, пока не пропороли брюхо. Оттуда пыхнуло горящим газом. Это было самое потрясающее, что я видел в жизни. И все это время отец меня держал. Дирижабль упал, как пустой мешок, паря над Темзой. Больше я никогда не боялся налетов.

– Прекрасная история, товарищ призрак, – сказала Инес. – Но я уже не испуганный ребенок.

Ее голос был резким, но искры души излучали мягкое сияние.

– Разве все мы не дети в глазах Господа? Может, я и не разделяю твою веру, Инес. Но я верю, что есть нечто большее, и оно держит нас на руках. И кем бы Он ни был, Богом Папы Тейяра, отца Миахи или вашим собственным, у Него есть для нас план. Он нас испытывает, но только чтобы заставить посмотреть в лицо своим страхам. И Он всегда прощает.

Инес снова остановила грузовик. Контур эктофона отключился. Без него Питер ощутил притяжение Страны вечного лета в направлении ката, ему пришлось держаться только силой воли, как пловцу на воде.

Он рассматривал формы мыслей Инес. Они распались в рой светлячков, а потом слились в одну зеленую сферу уверенности.


Контур эктофона снова вернулся, Инес опять взяла трубку. Сквозь шуршание помех как будто слышался ее плач. Но в голосе все равно звучали стальные нотки.

– Товарищ призрак, я не дура. Ты не друг республики. Но, возможно, ты последнее испытание, которое послал мне Господь. И я тоже тебя испытаю. Советы снабжают нас оружием, но платить за это приходится кровью. Теперь везде полно их шпионов. Говорят, они охотятся на Пятую колонну, но берут любого, кто не коммунист. Скажи мне вот что: твои хозяева приняли бы республику без русских? Могли бы мы и впрямь достичь в Испании мира?

Питер задумался.

– Да, – наконец ответил он. – Даю слово.

Это почти было правдой, как и рассказ об авианалете. Но подал он это лживо. А Питер Блум ненавидел ложь всеми фибрами своей бессмертной души.

Но сейчас оно того стоило. Душа Инес ярко заискрила надеждой, и ее отголоски наполнили Питера радостью. Жертвами этого искушения обычно и становились угасающие души. Тратили всю прану, прижимаясь поближе к живым, пока безжалостное притяжение Страны вечного лета не смывало все воспоминания и мысли, оставляя лишь пустой бездумный лусит, душу-камень.

– Тогда ты должен кое-что знать, – сказала Инес. – Два дня назад Матео вернулся в нашу квартиру взбудораженным. Буквально горел, как в лихорадке. Он познакомился с одним человеком, грузином, и не переставал о нем говорить. Тот человек возглавляет подпольную сеть левых раскольников – русских, французов, немцев, поляков – в общем, по всей Европе. Советы везде за ним гоняются. Говорит, он прибыл в Испанию, чтобы остановить войну.

– И каким образом?

– Захватит власть, отвергнет помощь Советов и заключит сделку с британцами. Без британской помощи Франко разгромят на следующий же день. И у этого человека много сторонников среди анархистов, рабочей партии и других.

– А Матео сказал, как его зовут?

– Иосиф Джугашвили. – Она помолчала. – Хотя он предпочитает называть себя Сталиным.

Питер никак не выдал удивление и радость. Они поговорили еще немного, стоя на обочине. Инес назвала еще несколько имен – сторонников Джугашвили в правительстве, людей, которые имеют влияние на ее любовника Матео.

Они договорились о встрече через неделю и распрощались. Питер смотрел, как уменьшаются искры души Инес и водоворот огоньков двигателя в сторону фейерверков на линии фронта. Потом он покинул мир живых с его иллюзиями и погрузился в другое измерение.

В поле его гиперзрения появилась вся земля. Города – как плотные созвездия, от них расходилась паутина телеграфных проводов. Голубыми конфетти рассыпáлись рождения. Каждая смерть выглядела падающей красной звездой. А вместе они очерчивали алую карту войны – испанский фронт и африканскую кампанию. Это зрелище всколыхнуло еще одно детское воспоминание – игру под названием «Маленькие войны», он играл в нее с мистером Уэстом, выстраивая на полу гостиной игрушечные армии. Бессмысленные смерти, напомнил он себе, которые скармливают системе так же бесцельно, как в детской игре, нужно прекратить, отбросить, как детскую игрушку.

А имя, которое дала ему Инес, в этом поможет.

Питер вызвал образ штаб-квартиры Секретной службы и задержал его в мыслях. Со скоростью мысли эфир унес его в направлении ката, в Страну вечного лета.





4. Естественные ограничения, 30 октября 1938 года




Остаток ночи прошел в тумане. Рэйчел в полном изнеможении притулилась в соседнем номере. Врач из отеля, лысый коротышка со вселяющими уверенность манерами, осмотрел Кулагина и констатировал смерть.

Потом он занялся ранами Рэйчел, а унылый Аллен торчал рядом, нервно перебирая пальцами тонкие, зачесанные назад волосы.

Последний выстрел до сих пор звучал у Рэйчел в голове. Могла ли она что-то сказать, чтобы остановить Кулагина? Она проклинала себя за неуклюжесть с травматом, за то, что настояла – рядом не должно быть дозорных-призраков. Может, они сумели бы схватить Кулагина до того, как он угас… Но нет, Харкер никогда бы не согласился подключить к делу оперативников из Летнего управления.

Появились двое из спецотдела – в котелках и с каменными лицами. Обнимая стакан с виски, который принес ей майор, Рэйчел сделала заявление. Особистов смутила невозможность опросить душу жертвы, но после звонка офицера из отдела по связям они стали вести себя вежливей.

Рэйчел еще пребывала в тумане, когда майор накинул на нее пальто поверх банного халата и усадил в кеб.

Улицы полуночного Лондона были тихими и окрашены в синеватые тона. Дождь прекратился, и в свете уличных фонарей сверкали лужи. Под жужжание электромотора в машине Рэйчел погрузилась в неровный сон, прислонившись щекой к холодному окну. Разбудил ее голос водителя:

– Приехали, мэм. Спокойной вам ночи.

Кеб остановился перед домом из красного кирпича на Сент-Джонс-Вуд около Риджентс-парка, где она жила вместе с Джо. Землю прихватило изморосью, и по пути к двери Рэйчел поежилась. Их горничная, немка Гертруда, начала суетиться над ней, не успела Рэйчел пересечь прихожую, где, словно металлический страж, стоял старый панцирь призрака.

– Вы хорошо себя чувствуете, миссис Уайт? Вы кошмарно выглядите, если позволите мне высказаться.

Рэйчел кивнула. Слишком больно было говорить.

Появился Джо в бордовом смокинге в турецком стиле, который Рэйчел всегда казался смешным. Крепкий, как всякий регбист, Джо с обветренным лицом, густым ежиком каштановых волос и постоянными отметинами на висках от «короны призрака» Королевских ВВС. Он ничего не сказал, просто обнял ее и прижал к себе.

В это мгновение она готова была заниматься с ним любовью вновь и вновь только ради этого, лишь бы вдыхать этот запах, ощущать все его такие успокаивающие несовершенства, квадратную челюсть, упирающуюся ей в плечо, неопрятные крохотные волоски в ушах. Ее дыхание участилось, руки Джо показались слишком тяжелыми, а сердце затрепетало, словно залетевшая в дом птица.

– Ничего страшного, Джо, – прошептала она, отстраняясь. – Ночь была кошмарная. Но все хорошо, честно.

– Я знаю, – сказал он, мягко сжав ее руку. – Идем, любимая. Давай уложим тебя в постель.

Аллен наверняка ему позвонил, Рэйчел это знала. До недавнего отпуска Джо служил офицером связи между Зимним управлением и Королевскими эфирными силами. Так они и познакомились – на встрече персонала в Блейнхемском дворце. У него было слишком мало итонского лоска, и он не пытался очаровать, как прочие агенты разведслужбы. Он не пил, что в терминах Управления превращало его в нечто вроде рыбы без жабр. Улыбка и схожесть довольно скромного происхождения привели к ужину, танцу, а спустя два года и к браку.

– Пожалуй, сначала приму ванну, если не возражаешь.

– Конечно. – Он застенчиво и так знакомо улыбнулся и поцеловал ее в лоб. – Я приготовлю тебе чай наверху.