Стеклянные дома

– Вот уж не думал тебя здесь увидеть, – сказал Жан Ги жене, испытывая удивление и облегчение оттого, что его голос звучит вполне нормально.

– Я тебе отправила эсэмэску, – откликнулась Анни. – Мы решили приехать сюда – уж больно жарко в городе.

Впрочем, за городом было ничем не лучше. Воздух насыщен влагой. Еще чуть-чуть, и он превратится в воду. Ни ветерка, ни малейшего намека на облегчение. Люди искали тень и молили солнце скрыться с небосклона.

Все, кроме детей, которые, держась за руки, водили хоровод на лугу. Двое мальчишек отнимали друг у друга мячик.

Бистро заполнялось, много столиков было уже занято.

Гамаш подошел к столику, за которым сидели американцы. Раздался скрежет дерева по дереву – тот, что постарше, отодвинулся от стола и уронил руки на колени.

Волосы на руках Жана Ги и на его загривке встали дыбом, кожу защипало. Словно ноябрьский ветерок пронесся по залу. Но он держал на руках Оноре и ничего не смог бы сделать, даже если бы этот человек вытащил пистолет. И выстрелил в шефа.

Бовуар заставил себя отвернуться. Закрыв Оноре своим телом, он встал перед Анни.

Остальные тем временем возобновили разговор о выставке Клары в Музее изящных искусств в Монреале, до которой оставалась неделя, и только Рут наблюдала за Жаном Ги. С любопытством.

Гамаш улыбнулся двум гостям.

– Не возражаете? – спросил он по-французски. Поскольку ответа не последовало, он сказал: – Anglais? Англичане?

– Да.

– Эти стулья заняты?

– Нет, пожалуйста.

Гамаш взял два стула за спинки, потом помедлил, разглядывая двух приезжих:

– Что-то мне ваши лица знакомы. Мы не встречались?

Бовуар на другом конце зала подумал, что вот-вот потеряет сознание. Он передал Оноре Анни и приготовился при необходимости вытащить оружие.

Вокруг него шел разговор, бессмысленный набор бессмысленных слов, и Жан Ги изо всех сил старался делать вид, что следит за его ходом.

Он не отваживался посмотреть в сторону Гамаша, который дружески болтал с главой наркокартеля. Но слышать их он слышал.

«Если они его не убьют, это сделаю я», – подумал Жан Ги.

Изабель Лакост сидела возле Клары с приклеенной к лицу улыбкой, но ее правая рука была опущена ниже столешницы.

Сердце Жана Ги бешено колотилось – он едва слышал слова.

– Не думаю, что мы знакомы, – сказал американец помоложе. – Мы здесь проездом.

– Вот как, – произнес Гамаш с мягким британским акцентом. – Вам повезло. Не многие находят эту деревню, это бистро. Здесь новый шеф-повар. Попробуйте его форель на живом огне – великолепно.

– Мы уже поели, – ответил молодой. – Это было изумительно. Мы обязательно сюда вернемся, и не раз.

– Надеюсь, – сказал Гамаш. – Спасибо за стулья.

Старший суперинтендант кивнул им, взял стулья, один подтолкнул к Бовуару, другой поставил рядом с Рейн-Мари.

– Похоже, хорошие ребята, – сказал Жан Ги, недовольно глядя на севшего Гамаша.

– Американцы. Всегда хорошие ребята.

Арман снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула. Демонстрируя, если кому любопытно, что у него нет оружия. Старший суперинтендант был безоружен и явно не знал, кому он сейчас советовал, что выбрать в меню. И что вообще должно произойти.

Еще один штрих к образу.

– Что будете, patron? – спросил Оливье. – Виски?

– Нет, слишком жарко, mon vieux.[51] – Он ослабил галстук. – Я выпью пива. Какое у вас есть разливное?

– Мы только что приготовили свежий лимонад, – сказал Оливье Жану Ги.

– Идеально. Merci.

– Ну как там продвигается процесс? – спросила Рут. – Уже наврал?

– Каждым словом, – сказал Гамаш.

Он поздновато вспомнил о проблеме, которая непременно возникнет с Рут: ее невозможно контролировать. К счастью, большинство считало, что она либо шутит, либо выжила из ума.


Это напоминало попрыгунчика в коробке. Коробка вроде кажется обычной, пока оттуда не выпрыгивает безумная фигурка.

В окне за спиной Рут он увидел, что дети на лугу перестали танцевать и падают на землю. Смеются и перекатываются.

«Пепел, пепел».

Борьба за мяч кончилась. Один из мальчишек подкидывал его на колене, а другой, размазав слезы по грязным щекам, схватил свой велосипед и поехал прочь.

Куда его велосипед свернет,

доехав до перекрестка?





В стекле окна Гамаш видел американцев. Призрачное отражение накладывалось на вихляющегося мальчишку. Словно две фотографии одного человека, сделанные с промежутком во много лет.

Гамаш знал: именно туда, в будущее, поехал мальчишка на велосипеде.

Потом он сосредоточил мысли на детях. «Уходите, – молча молил он их. – Расходитесь по домам».

Но дети продолжали играть, а парнишка на велосипеде продолжал тонкими ногами крутить педали, пока не исчез из виду. Оставив призрачное отражение довольствоваться настоящим.

Гамаш откинулся на спинку стула и испустил протяжный, довольный вздох. Демонстративный вздох, хотя не слишком притворный. Он старался не вглядываться в окружающий лес в поисках боевиков картеля.

Гамаш знал: даже глаза могут выдать его. За каждым его жестом внимательно наблюдают. Каждое слово ловится, оценивается гостями. Они были уверены в себе, тем не менее бдительны.

Он не мог себе позволить ошибиться.

– Обедать будем здесь? – спросил он. – Умираю с голода.

– Оноре пора поесть, а потом купаться, – сказала Анни, вставая.

– А мне надо возвращаться в город, – сказала Лакост. – Не то чтобы я с нетерпением ждала завтрашнего дня.

– Ой, я забыл тебе сказать: судья решила начать заседание пораньше. В восемь.

– Утра? – спросила Изабель, и Мирна с Кларой рассмеялись, услышав, с какой интонацией это было сказано.

– Сочувствую, – сказал Гамаш. – Судья хочет сделать как можно больше, пока не начнется пекло.

– Тогда мне тем более нужно поспешить. Вы остаетесь на ночь?

– Наверное. Еще не решил, – ответил Гамаш.

– Тебе помочь? – Жан Ги поднялся вместе с Анни.

– Я пойду, – сказала Рейн-Мари. – А вы двое оставайтесь. Наслаждайтесь выпивкой. Обед минут через сорок пять. Лосось на гриле. Вы придете? – спросила она у Мирны и Клары.

– Я не против, – сказала Мирна. – Если только ты не собираешься закрыться в своей мастерской и закончить картину.

– Умираю со смеху, – заявила Клара. – Обед – это здорово. Мы вам поможем.

Перед тем как они ушли, Арман обнял Рейн-Мари. Он надеялся, не слишком крепко. Закрыл на секунду глаза, вдыхая ее запах старых садовых роз. И Оноре.

Жан Ги поцеловал Анни и Рей-Рея.

Он едва сдержался, чтобы не шепнуть Анни: забирай Оноре и уезжай в город. Если бы он сделал это, в головы американцев могло бы закрасться подозрение, и в результате все закончилось бы очень плохо.

За их столом остались только Рут и Роза. Старуха попивала виски, а Роза запрыгнула на стол и отправилась к Бовуару. Он крякнул, когда утка спрыгнула со стола ему на колени. И устроилась поудобнее.

Арман, приложившись к стакану с пивом, увидел уезжающую машину Лакост. Рейн-Мари с Анни, Мирной и Кларой, державшей на руках Оноре, вышли в золотой вечер. Рейн-Мари остановилась, нагнулась и вырвала сорняк в саду перед домом.

Она показала сорняк Мирне, и та захлопала в ладоши. У них это стало дежурной шуткой, появившейся в первый год жизни в деревне, когда Рейн-Мари и Гамаш пропололи весенний сад, но вскоре выяснилось, что сорняки остались, а почти все многолетники вырваны с корнем.

Мирна стала их садоводческим гуру. Арман улыбнулся, глядя на них.

– Я смотрю, женщина-политик с мужем вернулась, – сказала Рут. – Она заходила ко мне сегодня днем.

– Правда? – удивился Жан Ги. – И зачем?

Антон вышел из кухни и завел разговор с американцами.