Срединная Англия

— Хоть книга из этого получилась, стало быть. Оно того стоило?

Бенджамин не смог придумать ни одного простого ответа на этот вопрос. Так получилось, что он все эти годы думал много и крепко об отношениях между человеческими страданиями и искусством, которое они способны вдохновлять, но ему не казалось, что Дженнифер сейчас тяготеет к рассуждениям на эту тему.

— Бедная твоя жена, — сказала Дженнифер. — Как она вообще с этим мирилась?

— Ей и не удалось в конечном счете. Судя по всему, я ее доконал. — Добавил повеселее: — Ты ее знаешь, между прочим, — Эмили? Эмили Сэндис? Вы учились в одной параллели.

— Ты женился на Эмили? Черт бы драл, Бенджамин, уж если ты собрался жениться на одной из самых скучных девчонок в нашей школе, мог бы меня выбрать хотя бы.

— Так а ты за кого замуж пошла — после того, как я тебя разочаровал?

— А, да, за Барри. За милого Барри. Познакомилась с ним на тусовке с работы, в конце восьмидесятых. Поженились, жили своим домом, пока он пять лет назад не устроил классический кризис среднего возраста. Сбежал с кассиршей из местного «Декатлона». То-то я думала, чего он повадился туда каждые выходные, а сам никакой физкультурой с 1995 года не занимался.

— Какая жалость. Дети у вас есть?

— Двое. Оба уже в универе. А у вас с Эмили?

— Нет, у нас… не получилось.

— Ну и ладно. Может, оно и к лучшему, а?

Бенджамин удивился самому себе — решил сейчас доверить Дженнифер тайну, которой делился с очень немногими.

— У нас с Сисили родилась дочь, — сказал он.

— Правда?

— Сразу после школы. Она мне не говорила, но была беременна, когда уехала в Америку. Там и родила. Назвала Мэлвиной. Я выяснил это все много лет спустя. — Бенджамин натужно сглотнул. Досказывать эту историю давалось с трудом — о тех событиях он и думать-то не любил, куда там излагать кому-то еще. — А потом Мэлвина вернулась в Англию, познакомилась с моим братом Полом, и он… злоупотребил ею.

Дженнифер обалдело вытаращила глаза.

— И поэтому мы с ним больше не разговариваем.

— А она? С ней ты разговариваешь?

— Иногда. Она теперь опять в Штатах. Дни рождения, Рождество — вот такие поводы. Трудно. Не просто трудно — невозможно.

Дженнифер протянула руку через стол и сжала ему ладонь. Он в ответ улыбнулся. Жест расхожий — и довольно краткий, но Бенджамину он понравился, очень.





* * *


— Вот что меня поражает в старении, — сказала Дженнифер, — начинаешь мыслить в этих… новых единицах времени. Уже не помнишь ничего по годам. Помнишь по десятилетиям.

— И не говори, — согласился Бенджамин.

— Начинаешь складывать все это дело в голове. Вот типа несколько недель назад смотрели мы с Грейс, моей дочкой, «Челюсти». Ей семнадцать, а фильму сорок. Сорок лет! Если бы я семнадцатилетняя смотрела кино, которому сорок, его должны были снять в тридцатые годы.

— Похоже, между тридцатыми и семидесятыми много чего случилось в мире. Многое изменилось. А с тех пор, может, не очень.

— Ты думаешь? И поэтому все кажется по-прежнему таким недавним? Или мы просто…

Она не договорила. Половина одиннадцатого, ужин завершился, и она много выпила.

— Ты знаешь, как к этому относился Филип Ларкин?[101] — спросил Бенджамин.

— Нет. Расскажи, как же Филип Ларкин к этому относился?

— Ну, если дожить до семидесяти, каждое десятилетие делается как день недели.

— Так.

— Жизнь начинается утром в понедельник.

— Окей.

— Нам сейчас за пятьдесят, и знаешь, какое у нас сейчас время недели? Вечер субботы.

Дженнифер уставилась на него с ужасом:


— Вечер субботы? Черт бы драл, Бенджамин.

— По сути, нам осталось одно лишь воскресенье.

— А воскресенья — дерьмо. Терпеть не могу воскресенья. Начать с того, что по телику смотреть нечего.

— Вот-вот. И это нас ждет впереди. «Больничные годы» — я слыхал, кто-то их так называл.

— Бля. Ну и вогнал же ты меня в тоску.

— Не то слово. Прости. Сейчас люди по восемьдесят с лишним лет живут вроде бы.

— Во, уже что-то. И все-таки… — Она допила, что там осталось у нее в бокале, и сказала: — Ну, Бенджамин, ты, по крайней мере, не утратил способности устроить девушке приятный вечер. И уж точно знаешь, как завершить вечер на подъеме. — Глянула на часы. — Пора просить счет, а мне надо вызвать такси.

— Я заплачу, — сказал Бенджамин. — Этот приз тянет на пятьдесят тысяч фунтов, между прочим. И он практически у нас в кармане.

— Шикарный жест. Принимаю.

— И о такси не беспокойся. Я запросто отвезу тебя домой.





* * *


Оба понимали, что предложение это не невинно. Пусть ни один не был уверен, что произойдет дальше, оба знали, что решение уже принято, — совместное решение, основанное на чувстве, что, каким бы ни было движение, начатое за ужином, оно не завершено. И все же это знание, которое должно было бы сблизить их, сделать — к обоюдному восторгу — заговорщиками, слово бы жутко отдалило их друг от дружки. Не успели они сесть к Бенджамину в машину и отправиться в двадцатиминутную поездку до дома Дженнифер, как навалилось тяжелое, ледяное молчание. В пабе Бенджамин, по его-то привычным понятиям, был откровенно болтлив, а тут совершенно онемел. Нетрудно понять почему: перспектива — или даже вероятность — физической близости с другим человеком после стольких лет невольного воздержания уже сама по себе лишала его дара речи — и от возбуждения, и от страха. И вот эта его бессловесность передалась Дженнифер, которая, в свою очередь, тоже утратила дар речи. Ум Бенджамина метался в поисках, чего бы сказать хоть сколько-нибудь сообразного в заданных обстоятельствах, и чем больше он метался, тем призрачнее делались шансы найти хоть фразу, хоть слово. Бенджамин прямо-таки ощущал, что язык у него распух вдвое против своих обычных размеров и уже никогда не сможет выдать ни единого слога. Глянул на Дженнифер, на ее лицо, бледное в сиянии янтарных фонарей, и убедился, что она смотрит на него оторопело. Притормозив на светофоре, он решительно вознамерился попробовать еще раз, напоследок. Он сможет что-нибудь сказать, оно должно найтись. Вот они потенциально готовы отправиться в самое прекрасное совместное странствие, какое может случиться у двух людей, и нет никакой причины вдруг растерять все слова. Он же писатель, господи боже. Он мысленно увещевал себя: ну же, Бенджамин, у тебя получится. Ты в силах взять эту нежную, манящую, устрашающую высоту.

— Ну что, — сказал он, наконец поворачиваясь к Дженнифер.

— Ну что, — повторила она и посмотрела на него вопросительно, исполненная трепетным предвкушением.

Он глубоко вдохнул.

— Ну что… Если Дэвид Кэмерон действительно проведет референдум об участии в Евросоюзе, что в итоге выйдет, как думаешь?

Дженнифер исторгла громкий, отчаянный вдох.

— Черт бы драл, Бенджамин, это действительно у тебя сейчас на уме?

Он покачал головой.

— Нет. Не это. Совсем не это.

— Слава богу. Потому что иначе я бы не на шутку забеспокоилась. Вот здесь — следующий поворот налево.

Он свернул в переулок и произнес:

— Прости. Я просто немного… В общем, вечер вышел прекрасный, и я не хочу…

— Я тоже. Вот, приехали. Номер сорок два.

Бенджамин завел машину на подъездную аллею перед ее домом. Когда двигатель заглох, стало поразительно тихо.

— На кофе зайдешь ведь?

— Да, конечно.

— Хорошо. Тогда пошли.

В кухне, пока она ставила чайник, Бенджамин сказал:

— Вообще-то кофе мне нельзя. От кофеина я не сплю. После обеда не пью никогда.

— У меня есть декаф.

— Действует так же.

— Что ж, тогда у меня предложение. — Она достала бутылку совиньон блан с винного стеллажа, встала напротив Бенджамина и вскинула бутылку вверх. — Давай-ка ты выпьешь большой бокал вина и останешься на ночь в любой из трех моих гостевых спален?

— А где же Грейс и Дэвид?

— На каникулах с отцом. У меня даже запасная зубная щетка есть.