Смертная чаша весов

Графиня слегка свела брови, словно задумалась, прежде чем ответить на вопрос адвоката.

— Не думаю, — произнесла она наконец.

— Но вы же сказали, что она участвовала в этих… забавах? — возразил Оливер.

— Она… скакала верхом на принце Уэльском… и свалилась с него.

Галерка готова была взорваться от негодования, но шум тут же был подавлен громким шиканьем.

— Принц Фридрих был недоволен и огорчен, что его жена привлекает всеобщее внимание? — спросил Рэтбоун пересохшими губами.

— Нет, — просто ответила графиня. — Ему нравилось, что она в центре внимания, что вокруг нее веселье и смех. Он не ревновал ее, и если вы думаете, что он опасался, как бы она не поддалась чьим-то ухаживаниям, то вы ошибаетесь. Такого с нею никогда не случалось. Я ни разу не видела, чтобы она обнадежила кого-то из мужчин, да и другие о ней такого не скажут. Они с принцем всегда были вместе, всегда ворковали, как голубки. Часто, сидя рядом с ней, он держал ее за руку.

С галерки снова донесся неясный шум. Судья был смущен, а адвокат Харвестер — озадачен.

— И все же вы не уверены, что она была счастливой? — Рэтбоун постарался, чтобы в его голосе звучало сомнение. — Почему вы так считаете? Мне кажется, что у нее было все, чего может пожелать женщина.

По лицу графини пробежала тень гнева, а затем жалости. Это неожиданное и новое для нее чувство, как вешняя вода, смыло старую неприязнь и предубеждения.

— Однажды я увидела ее стоявшей на верхней площадке лестницы, — медленно, словно вспоминая на ходу, сказала свидетельница. — Свет падал на ее лицо, а я стояла в тени, у подножия лестницы. Она не видела меня. На мгновение мне показалось, что она чувствует себя загнанной в угол, зверем в клетке. У нее было ужасное лицо. Я никогда не видела такого отчаяния, такой полной беззащитности…

Зал застыл в недоумении. Даже судья был ошеломлен.

— За мною неожиданно открылась дверь, — продолжала фон Рюстов, понизив голос почти до шепота. — Гизела услышала звук открываемой двери, и ее лицо тут же преобразилось. Она снова заулыбалась и спустилась с лестницы, вся сияющая, излучающая только радость.

— Вы знали причину ее состояния, графиня?

— Тогда — нет. Я думала, что все вызвано страхом того, что Фридрих под нажимом семьи вернется в Фельцбург. Но даже это не могло объяснить мне того смятения, которое я увидела на ее лице. Казалось, что она… попала в западню, что она отчаянно пытается освободиться от чего-то, что опутало и душило ее. — Зора подняла голову, и ее голос стал звучать сдавленно. — Я меньше всего собиралась испытывать жалость к такому человеку, как она, но не могла забыть того, что увидела в ее глазах, когда она стояла на лестничной площадке.

И вновь воцарилась тишина — теперь она была почти физически ощутимой.

— А что еще было в тот вечер? — прервал молчание Рэтбоун.

— Мы продолжали пить вино, придумывать игры, смеяться, рискованно шутить и зло высмеивать своих знакомых. Или нам казалось, что мы их высмеиваем… А в четыре утра мы разошлись, кто по своим, кто по чужим спальням, — ответила графиня.

Гул недовольства пробежал по галерке. Встревожились и присяжные: они не привыкли, чтобы о знати говорили так плохо, даже если кое-кто из них и был полностью с этим согласен. Однако никто не должен был оказывать на них давление, и теперь большинство из них были просто шокированы.

— Это был типичный день? — устало спросил Оливер.

— Да.

— И таких дней было много?

— Все дни походили один на другой, менялись лишь детали, — ответила фон Рюстов. Выпрямившись и откинув назад голову, она смотрела с высоты свидетельской трибуны на судейский стол. — Мы ели, пили, совершали прогулки в экипажах… Проводили соревнования на лучшего наездника или наездницу, отправлялись на пикник или же устраивали вечеринки. Играли в крокет. Мужчины охотились. Пару раз совершались лодочные прогулки… Еще мы гуляли по лесу или в саду. В дождь или в особенно холодную погоду беседовали, музицировали, читали или смотрели собрание живописи в поместье. Мужчины играли в покер, бильярд или просто курили, затевали азартные игры, делали ставки все равно на что: кто выиграет в карты, кто из слуг первым откликнется на звонок и прочую ерунду. По вечерам устраивались концерты, ставились пьески, или же мы снова возвращались к играм.

— И все это время принц Фридрих и принцесса Гизела продолжали быть нежно любящей парой, как вы нам их представили?

— Да.

Харвестер не выдержал и встал, чтобы заявить протест.

— Ваша честь, это вторжение в частную жизнь; кроме того, свидетельства бездоказательны и не имеют отношения к делу.

Однако Рэтбоун не прервал допрос — он повысил голос так, что заглушил протест своего коллеги:

— Графиня фон Рюстов, после несчастного случая вы навещали принца Фридриха?

— Всего один раз, — сказала свидетельница.

— Пожалуйста, опишите нам его спальню.

— Ваша честь!.. — негодующе вскричал Харвестер.

— Это имеет прямое отношение к делу, ваша честь, — перебил его Оливер. — Я заверяю суд, что это очень важно!

Судья застучал молотком, призывая адвокатов к порядку, но его никто не слушал.

Эшли не мог допустить, чтобы ему таким образом заткнули рот: он вышел на середину зала и встал перед своим оппонентом.

— Ваша честь, показания свидетельницы опровергнуты самими обстоятельствами, — вновь обратился он к председателю суда. — Слушается ее дело, она — заинтересованное лицо. Все, что она собирается здесь сказать, не является…

— Нельзя опровергнуть то, что еще не сказано! — выкрикнул вышедший из себя Рэтбоун. — Мы должны дать ей право защитить себя…


— Но не за счет… — протестуя, перебил его Харвестер.

Судья поднял руки.

— Тихо!

Оба адвоката подчинились и наконец умолкли.

— Мистер Рэтбоун, — уже спокойным тоном произнес судья. — Я надеюсь, что вы, сэр Оливер, не добавите новых осложнений к и без того опасному положению вашей подзащитной.

— Нет, ваша честь, я этого не сделаю! — горячо заверил его адвокат Зоры. — Графиня фон Рюстов не скажет ничего, что не может быть подтверждено показаниями других свидетелей…

— Значит, ее показания не так важны, как вы заявили суду! — воскликнул Эшли. — Если их могут подтвердить другие свидетели, не лучше ли выслушать их? — Его лицо засветилось торжеством.

— Пожалуйста, мистер Харвестер, сядьте на место, — решительно велел ему судья. — Графиня фон Рюстов продолжит давать показания, и у вас будет возможность тоже задать ей вопросы. Если же она позволит себе какие-либо замечания, способные причинить ущерб интересам вашей клиентки, вы имеете право заявить протест, как сделали только что. Продолжайте, сэр Оливер. Только не тратьте наше время и не пытайтесь заставить нас выносить моральные суждения о вещах и поступках, не имеющих отношения к смерти принца Фридриха. Ваша подзащитная должна подкрепить доказательствами свое ужасное обвинение. Это единственное, что может спасти ее. Вы меня поняли, сэр Оливер?

— Да, ваша честь, — кивнул Рэтбоун. — Графиня фон Рюстов, прошу вас, опишите нам апартаменты, которые занимали принц Фридрих и принцесса Гизела в доме лорда Уэллборо, когда принц занемог.

В зале послышался шепот, свидетельствующий о разочаровании. Все ждали услышать о чем-то более волнующем и пикантном.

Даже Зора была несколько озадачена, однако послушно выполнила просьбу адвоката:

— У них были спальня, гардеробная и гостиная. И разумеется, туалетная комната и ванная, но там я не бывала. Не была я и в гардеробной. — Свидетельница бросила взгляд на своего адвоката, чтобы узнать, сказала ли она все, что он хотел услышать.

— Опишите, пожалуйста, гостиную и спальню, — кивком разрешил ей Рэтбоун.

Харвестер начал терять терпение, и даже судья уже выказывал беспокойство. Присяжные же явно были в растерянности. Внезапно трагедийный накал слушаний превратился в привычную судебную банальность.

Зора недоумевающе заморгала глазами.

— Гостиная была достаточно большой. Два эркера, окна выходят на запад, кажется, в какой-то затейливый садик… — начала она рассказывать.

— Ваша честь! — Эшли снова вскочил с места. — Какое это имеет отношение к нашему слушанию? Не собирается ли мой ученый коллега доказать, что принцесса Гизела каким-то образом через окно спускалась к тисовой аллее? Все становится сущим абсурдом, и это уже точно злоупотребление временем и умственными способностями суда!

— Именно потому, ваша честь, что я высоко ценю умственные способности суда, я не задаю свидетельнице наводящих вопросов! — в отчаянии возразил Рэтбоун. — Она не знает, какая деталь из ее наблюдений может объяснить нам, как было совершено преступление. А что касается траты времени, то мы потеряли бы его значительно меньше, если б мистер Харвестер не перебивал нас своими протестами.

— Я даю вам еще пятнадцать минут, сэр Оливер, — предупредил судья адвоката Зоры. — Если вы не начнете говорить по существу, я удовлетворю протест мистера Харвестера. — Затем он повернулся к свидетельнице: Прошу вас, графиня фон Рюстов, говорите покороче. Продолжайте, пожалуйста.

Зора была так же растеряна, как и остальные.

— На полу лежал, судя по рисунку, французский ковер розово-красных тонов, и такими же розово-красными были портьеры на окнах, — рассказала она. — Были стулья с обивкой такого же цвета, но я не заметила, сколько их было. И еще был небольшой стол орехового дерева в центре комнаты, а у стены, кажется, стояло бюро. Больше я ничего не помню.

— Цветы? — быстро подсказал ей Рэтбоун.

Эшли не удержался от громкого презрительного фырканья.

— Да, были цветы, — нахмурив брови, вспомнила графиня, — ландыши. Любимые цветы принцессы Гизелы. У нее всегда были ландыши в сезон их цветения. В Венеции они выращивались в теплице, так что даже зимой в их доме стояли букетики ландышей.

— Ландыши? — задумчиво повторил Оливер. — Букет ландышей? В вазе? В вазе, полной воды?

— Да. Без воды они быстро завяли бы… Вы хотите знать, не росли ли они в горшке? Нет, их выращивали в теплице, и садовник каждый день посылал принцессе свежие ландыши.

— Благодарю вас, графиня фон Рюстов, достаточно.

Все были неприятно поражены, в зале прошелестел шепоток, похожий на шум волны при отливе. Люди в недоумении смотрели друг на друга.

Присяжные вопросительно поглядывали на графиню фон Рюстов, ее адвоката и судью.

— И это вы считаете показаниями, относящимися к делу?! — резко воскликнул Харвестер.

Рэтбоун улыбнулся и обратился к Зоре:

— Графиня, ходили слухи, что вы испытывали чувство ревности. Ваше место в сердце принца двенадцать лет назад заняла принцесса Гизела. Поэтому вы избрали такой необычный способ мести. Вы ревнуете, потому что он женился на ней, а не на вас?

Лицо свидетельницы на мгновение отразило гамму самых противоречивых чувств: протест, презрение, печаль, горькое удивление и, наконец, совсем неожиданно, жалость.

— Нет, — сказала она очень тихо. — Ничто на свете не заставило бы меня поменяться с нею местами. Она задыхалась в атмосфере легенды, которую сама же и создала. Для всех они с Фридрихом были необыкновенной, нежно влюбленной парой, окруженной волшебством наших иллюзий, мечтаний и надежд. Но она была живой, реально существующей женщиной из плоти и крови. Они с принцем были Антонием и Клеопатрой — не было лишь кобры, от укуса которой погибла Клеопатра. Именно легенда принесла принцессе Гизеле славу и положение в обществе, создала ее образ. Без этого она была ничем, фикцией. Как бы принц ни зависел от нее и ни цеплялся за нее, высасывая из нее все силы, она не могла его оставить и поэтому научилась не терять выдержки. Собственными руками создав легенду, миф о себе, Гизела навеки стала заложницей его, иссушая себя, заставляя себя постоянно носить на лице улыбку, постоянно притворяться… Я не поняла выражения ее лица, когда она стояла на лестничной площадке, но сразу догадалась, что она ненавидит принца, хотя причины этой ненависти я еще не знала.

Фон Рюстов перевела дух, но потом снова принялась торопливо рассказывать:

— Но вчера вечером после беседы с одним человеком, я вдруг поняла, что принцесса загнала себя в ловушку той роли, которую так блестяще задумала и сыграла. Мне стало понятно, почему она сломалась именно так, как только она могла сломаться. Такого самовольного заточения своего духа и своей сути я не пожелала бы никому. По крайней мере… я хочу верить, что не пожелала бы. А потом произошел несчастный случай. Принц никогда уже не смог бы быть здоровым и жизнерадостным спутником ее жизни. А это было единственным окошком в той темнице, в которую она заточила себя, да и принца тоже.

Зал молча слушал. Никто не шелохнулся.

— Благодарю вас, графиня фон Рюстов, — тихо промолвил Рэтбоун. — У меня нет больше вопросов.